Октябрь 1964 года. Никита Хрущёв отдыхал на черноморской даче в Пицунде — загорал, читал бумаги, строил планы на будущее. Он не знал, что в этот момент в Москве тихо, методично и без единого выстрела складывается его политический конец.
Позвонил Леонид Брежнев. Попросил срочно вернуться — дескать, накопились неотложные дела. Хрущёв прилетел. И оказался на заседании Президиума, где ему предъявили счёт за всё сразу.
Это был не переворот в привычном смысле. Никаких танков, никаких арестов. Просто партийная процедура — безупречно оформленная, юридически чистая. Именно это делает историю по-настоящему жуткой.
Ему дали выступить. Выслушали. Потом попросили освободить кабинет.
Большинство учебников называют главными заговорщиками двух человек: Брежнева и секретаря ЦК Николая Подгорного. Но в конце 1980-х, когда развязались языки, один из участников тех событий рассказал кое-что другое.
Александр Шелепин — бывший глава КГБ, а в 1964-м секретарь ЦК КПСС — дал интервью, которое переворачивало привычную картину. По его словам, реальным архитектором смещения Хрущёва был совсем другой человек. Заведующий орготделом ЦК Николай Миронов.
Широкой публике это имя практически неизвестно. И не случайно.
Миронов был мастером аппаратной работы — тихой, невидимой, точной. Именно он, по словам Шелепина, прощупывал почву, проводил нужные разговоры, выстраивал консенсус среди членов ЦК. Пока четвёрка заговорщиков — Брежнев, Подгорный, Шелепин и председатель КГБ Владимир Семичастный — была на виду, Миронов работал в тени.
Он не дожил до своего триумфа.
Буквально через несколько месяцев после отставки Хрущёва советская делегация летела в Белград на торжества по случаю двадцатилетия освобождения Югославии. В самолёте, помимо прочих, находились маршал Сергей Бирюзов и Николай Миронов. Самолёт разбился при заходе на посадку в горах близ Белграда. Все погибли.
Человек, который, возможно, стал бы одной из ключевых фигур новой советской эпохи, исчез из истории раньше, чем успел в ней появиться.
Но вернёмся к вопросу, который обычно задают в последнюю очередь: почему вообще это стало возможным?
Хрущёв сам создал условия для собственного падения — и делал это последовательно, на протяжении нескольких лет.
Начнём с простого: он оскорблял людей. Публично, без стеснения, в присутствии иностранных гостей. Председатель Гостелерадио Николай Месяцев вспоминал, как на одной из кремлёвских встреч Хрущёв характеризовал Подгорного примерно так: «Был сахарным инженером, таким и остался. Мы его вытащили с Украины, потому что он там все дела провалил. Чем он в Москве занимается — я понять не могу».
Подгорный своей карьерой был обязан Хрущёву целиком и полностью. И слышал такое о себе.
Но унижения были лишь фоном. Настоящим раздражителем была непредсказуемость.
В 1962 году Хрущёв провёл реформу, которую аппарат воспринял как административный кошмар: разделил партию на промышленную и сельскохозяйственную ветви. Вместо одного обкома — два. Вместо одного секретаря — два. Никто не понимал, кто кому подчиняется, где заканчивается одна юрисдикция и начинается другая. Аппарат не работал, он выяснял отношения.
Параллельно шла реформа управления экономикой. Отраслевые министерства были ликвидированы, их функции переданы советам народного хозяйства — совнархозам. Министры, лишившиеся кресел, не понимали своего нового места. Региональные чиновники не понимали, перед кем теперь отчитываться. Система, которая и без того работала через силу, превратилась в хаос с документооборотом.
Была и ещё одна история — про коров.
Хрущёв искренне считал, что советские крестьяне не должны держать личный скот. Корова во дворе, огород, подсобное хозяйство — всё это казалось ему пережитком буржуазного мышления. Мы строим коммунизм, зачем людям частная собственность? Подсобные хозяйства начали принудительно ликвидировать. Для сельских семей, которые кормились с этого огорода и этой коровы, это была настоящая катастрофа.
Добавьте к этому антирелигиозную кампанию. После войны Сталин фактически восстановил церковь как институт — патриаршество, семинарии, духовные академии. Это было прагматичное решение: война показала, что религия держит людей вместе. Хрущёв всё это начал сворачивать. На праздник Пасхи 1961 года на улицы Москвы вышло, по докладам, свыше миллиона человек. Хрущёв воспринял это как вызов и пообещал к 1980 году показать по телевизору «последнего попа».
Церкви закрывались. Монастыри ликвидировались. Это порождало раздражение уже совсем в других слоях общества.
И всё же самым точным словом для описания того, что происходило, было бы другое — усталость.
Партийный аппарат устал от реформ, которые сменяли друг друга, не давая никому опомниться. Устал от того, что правила меняются раньше, чем успеваешь по ним научиться работать. Устал от непредсказуемости человека, который мог в любой момент объявить новую кампанию, разделить министерство или публично унизить коллегу.
Хрущёв, кстати, был убеждён, что знает, как надо. Это была его слабость.
Он первым в советской истории публично заговорил о преступлениях Сталина — и это требовало огромного политического мужества. Он остановил маховик массового террора. При нём миллионы людей вышли из лагерей, вернулись домой, получили обратно свои имена. Это невозможно зачеркнуть.
Но между тем, чтобы освободить людей из лагерей, и тем, чтобы понять, как управлять страной через диалог, а не через приказ, — пропасть. Хрущёв умел ломать, но не умел строить устойчивые системы. Он был романтиком в мире, который ценил предсказуемость.
14 октября 1964 года Пленум ЦК проголосовал за его освобождение от всех должностей. Доклад зачитывал главный идеолог партии Михаил Суслов — почти два часа. Хрущёв слушал.
Он прожил ещё семь лет — тихо, на государственной даче, практически под домашним арестом. Надиктовал мемуары, которые тайно вывезли на Запад. Умер в 1971 году, так и не получив официальной реабилитации.
Те, кто его сместил, правили страной ещё два десятилетия. Брежнев — восемнадцать лет. Никакой революции. Никакого хаоса. Тихий, управляемый застой.
История любит такие развязки.
Человек, который громче всех говорил о переменах, стал жертвой людей, которым перемены надоели. А человек, который, возможно, задумал всё это лучше других, погиб в горах над Белградом — прежде чем история успела записать его имя.
Николай Миронов. Запомните это имя. Оно почти нигде не встречается.