Когда он спросил, куда я собралась без его денег, я промолчала и просто взяла сумку. Он ещё посмеивался в дверях, пока я натягивала куртку. Безработный уже полтора года, а уверенности хоть отбавляй.
Запах вчерашней яичницы въелся в кухню. Тарелки в раковине стояли с утра, хотя он весь день дома. На диване вмятина от его тела, пульт на полу, крошки между подушками.
Я работала на двух ставках в бухгалтерии, приходила в девять вечера. Он встречал вопросом, что на ужин. Иногда добавлял, что устал ждать.
Устал.
От чего можно устать, когда целый день листаешь телефон и смотришь сериалы? Я не спрашивала вслух. Просто разогревала что-то быстрое, мыла посуду, падала на кровать.
Месяц назад его мать приехала в гости. Села на кухне, достала пакет с пирожками.
— Ты хоть следи за ним, — сказала она мне, кивая на сына. — Похудел совсем.
Я посмотрела на его живот, свисающий над спортивными штанами. Похудел. Точно.
— Работы сейчас нет нормальной, — продолжала свекровь, разливая чай. — Вот и нервничает. Тебе бы побольше его поддерживать.
Он сидел рядом, кивал. Жевал третий пирожок. Нервничает.
После её отъезда он стал ещё спокойнее. Перестал даже делать вид, что ищет работу. Ноутбук пылился на полке. Телефон был занят играми и роликами.
Я открыла наш общий счёт в банке две недели назад. Просто проверить. И увидела переводы. Регулярные, по пять-семь тысяч. Уходили на незнакомый номер.
Сердце ухнуло вниз, ладони стали мокрыми.
Я ничего не сказала. Вечером легла рядом с ним, слушала его сопение. Думала про другую женщину. Про то, как он находит деньги на неё, но не может найти работу.
На следующий день позвонила в банк. Узнала, что могу открыть отдельный счёт и перевести туда зарплату. Сделала это за десять минут по телефону.
Ещё через три дня зашла к риелтору. Просто посмотреть варианты однушек. Дешёвых, на окраине. В моём районе, рядом с работой.
Консультант показывала фотографии. Маленькие квадратные метры, ободранные обои, старая сантехника. Но это было моё. Потенциально моё.
— Первый взнос какой можете? — спросила она деловито.
Я назвала сумму. Мои накопления с чёрной зарплаты, о которой он не знал. Копила три года на всякий случай.
Всякий случай наступил.
Риелтор кивнула, записала телефон. Сказала, что позвонит, когда появится подходящее. Я вышла на улицу, и впервые за месяцы почувствовала, как легко дышится морозным воздухом.
Дома он лежал на диване. Спросил, где я была. Ответила — в магазине. Он кивнул, не отрываясь от экрана.
В субботу зашла его мать снова. Без звонка, как обычно. Принесла кастрюлю борща.
— Тебе хоть готовить не надо, — сказала она, ставя кастрюлю на плиту. — Я вижу, как ты устаёшь.
Села за стол, достала пакет с печеньем.
— Слушай, а ты не думала ещё подработку найти? — она смотрела на меня внимательно. — Ну чтобы полегче вам было. Он сейчас в поиске, неудобно ему на твоей шее...
Я поперхнулась чаем.
— В каком поиске?
— Ну, работу ищет. Собеседования у него, — свекровь говорила уверенно. — Вчера вот ездил куда-то.
Вчера он ездил. Интересно.
Я ничего не ответила. Просто кивнула и ушла в комнату. Села на кровать, открыла банковское приложение. Посмотрела переводы ещё раз.
Последний был позавчера. Шесть тысяч.
Руки задрожали сами собой. Я набрала номер риелтора.
— Квартира на Широкой, помните показывали? Ещё актуальна?
Через час я смотрела однушку на первом этаже старой панельки. Окна во двор, батареи горячие, соседи тихие. Хозяйка — пожилая женщина — торопилась продать, переезжала к дочери.
— Могу скинуть триста тысяч, если сразу, — сказала она. — Мне быстрее надо.
Я кивнула. Мы договорились на среду.
Домой вернулась к ужину. Он сидел на кухне, доедал борщ.
— Мать говорит, у тебя собеседования, — сказала я, наливая себе воды.
Он дожёвывал, не глядя на меня.
— Ну да. Тут одно... может, зайдёт.
— Где?
— Логистика. Далеко объяснять.
Я поставила стакан на стол. Он звякнул громче, чем нужно.
— Покажи переписку.
Он поднял глаза. Насторожился.
— Зачем?
— Интересно.
Мы смотрели друг на друга. Он первый отвёл взгляд, потянулся за телефоном, но я уже всё поняла по его лицу.
В среду я подписала договор. Отдала первый взнос, получила ключи. Вечером пришла домой, собрала две сумки. Одежду, документы, косметичку, ноутбук.
Он смотрел футбол.
— Ты куда? — спросил, когда я вышла в прихожую.
— Съехала.
Он засмеялся. Встал, подошёл.
— На что жить-то будешь?
Я надела куртку, взяла сумки.
— Разберусь.
Дверь закрылась мягко, без хлопка. Я спустилась по лестнице, вызвала такси. Села на заднее сиденье и выдохнула.
В новой квартире пахло чужим стиральным порошком и старыми обоями. Я поставила сумки у двери, разложила на кровати свои вещи. Включила чайник, которого ещё не было — пришлось пить воду из-под крана.
Телефон разрывался. Сначала он, потом его мать. Я не брала трубку. Читала сообщения.
«Ты совсем умом тронулась?»
«Немедленно вернись!»
«Куда ты денешься одна?»
От свекрови пришло голосовое. Я включила.
— Ты понимаешь, что творишь? Он же мужчина, ему тяжело! А ты вместо того, чтобы поддержать... Я не знаю, кто тебя настроил против семьи, но это неправильно. Звони мне, поговорим нормально.
Я удалила переписку и выключила звук.
На следующее утро проснулась от тишины. Никто не сопел рядом, никто не требовал завтрака. Я лежала, смотрела в потолок с незнакомой трещиной у окна.
Странное чувство. Не облегчение пока. Просто пустота и усталость.
На работе коллега Лена заметила что-то в моём лице.
— Ты как? — спросила она за обедом.
— Съехала от мужа.
Лена отложила вилку. Помолчала.
— Давно пора было, — сказала она тихо. — Я же видела, как ты выглядела последние месяцы.
Я не знала, что это было заметно.
Через неделю пришла повестка на почту. Он подал на раздел имущества. Хотел половину квартиры, которую я купила на свои деньги. Юрист посмеялся, когда я показала документы.
— У него нет шансов, — сказал он. — Покупка после фактического разрыва, ваши единоличные средства. Пусть попробует доказать обратное.
Месяц мы переписывались через юристов. Он требовал, угрожал, обещал судиться до конца. Потом резко замолчал.
А ещё через две недели его мать написала мне сама.
«Я узнала про ту женщину. Он мне наврал. Прости, если что. Но ты всё равно слишком резко поступила».
Слишком резко.
Я посмотрела на это сообщение, сидя на своей новой — старой, ободранной, но своей — кухне. За окном горел фонарь, подсвечивая голые ветки дерева. В соседней квартире играла музыка, кто-то смеялся.
Слишком резко — это когда ты полтора года тянешь на себе всё, работаешь на двух ставках, а он спускает твои деньги налево и ещё обижается, что ты не поддерживаешь?
Я не ответила ей. Просто заблокировала номер.
К Новому году купила маленькую ёлку в горшке. Поставила на подоконник, украсила гирляндой. Села с чаем, смотрела, как мигают огоньки в темноте.
Впервые за много лет я встречала праздник одна. И впервые это не пугало.
Телефон снова ожил в январе. Незнакомый номер, эсэмэска.
«Это я. Давай поговорим нормально. Я устроился работать. Можем попробовать снова».
Устроился работать. Через два года безделья. Как только деньги закончились.
Я удалила сообщение, не дочитав.
В феврале встретила его случайно у метро. Он стоял с какой-то девушкой, они о чём-то спорили. Она выглядела уставшей, затравленной. Он говорил громко, размахивал руками.
Я прошла мимо. Он не заметил.
А может, заметил, но сделал вид.
Весной коллега Лена познакомила меня со своим братом. Мы пили кофе в торговом центре, говорили о работе, о погоде, о фильмах. Ни слова про отношения и планы. Просто разговор.
Он проводил меня до дома, попрощался у подъезда. Не попросил номер, не настаивал на встрече.
Но через три дня написал сам. Просто: «Как дела?»
Я смотрела на экран телефона, сидя на своём продавленном диване в маленькой однушке. За окном шумел дождь, где-то капало с крыши. Батарея грела ногу, чайник остывал на столе.
Отвечать или нет?
А как вы думаете, я ответила?
Свекровь до сих пор жалуется общим знакомым, что меня «настроили против семьи». Бывший муж рассказывает, что я ушла из-за подруг-феминисток. Его новая девушка уже второй раз за полгода пытается от него съехать, но он каждый раз обещает измениться. Лена говорит, что я будто помолодела на пять лет.