В обед в бухгалтерии пахло разогретой курицей, кофе из автомата и духами Жанны. Жанна душилась с утра так, как будто шла не в офис на Левобережье, а на церемонию вручения чего-нибудь важного.
— Девочки, — сказала она, плюхаясь на стул, доставая телефон, — две недели. Две недели осталось до нашего корпоратива, нормального, в ресторане... Нашла платья, смотрите. Вот это — Светке будет хорошо. Вот это — мне нравится, запомните, такое не брать. Это вообще никому, это для жирафа.
Света Миронова, двадцать три года, год после универа, тут же подсела ближе и стала тыкать пальцем во всё подряд. Ей всё шло — по молодости. Она ещё не знала, что молодости когда-нибудь не будет, и поэтому относилась к ней как к чему-то самому собой разумеющемуся.
— Ой, девочки, а я в этом буду как сосиска, — смеялась она. — Не, ну а если вот это, чёрное?..
— В чёрном на корпоратив идут только те, кто хоронит карьеру, — отрезала Жанна.
Оксана Панина сидела за своим столом у окна молча, не встревая в разговор. Тридцать три года, низкий хвост, серая водолазка. В цифрах — лучшая в отделе, в разговорах — почти не слышно. Она перелистывала ведомость, но одним ухом слушала. Невозможно было не слушать.
— Оксан! — Жанна развернулась к ней всем корпусом. — Ты что молчишь? Тебе вон то зелёное пойдёт, у тебя глаза зеленоватые. Иди сюда.
Оксана подошла. Платье на странице было изумрудное, с открытыми плечами, простое и дорогое на вид. Она задержала на нём взгляд на секунду дольше, чем собиралась. Потом улыбнулась — той улыбкой, которой улыбаются, когда нужно закрыть тему.
— Девочки, ну вы же знаете. Денис меня не отпустит.
Сказала с гордостью, как говорят про мужа, который зарабатывает больше всех соседей.
— В смысле? — Жанна моргнула.
— В прямом. Ревнивый страшно. — Оксана даже чуть приподняла подбородок. — Один раз я задержалась у подружки на двадцать минут, он приехал к ней домой. К ней домой, представляете? Звонил каждый час. Если не отвечаю три минуты, то он уже в машине, закипает.
— Оксан, ты это… — начала Жанна и не нашлась.
— А мне нравится, — сказала Оксана. — Это значит, что я нужна. Что меня любят. Сейчас попробуй найди мужчину, которому не всё равно. Все же ходят с этими своими телефонами, друзьями, всем плевать, кто где, кто с кем. А мой переживает. Звонит. Это что, плохо?
Жанна открыла рот, потом закрыла. Ей хотелось сказать что-то, но фраза не складывалась — выходило либо грубо, либо очень грубо.
Света смотрела на неё, округлив глаза.
— И знаешь, я даже не обижаюсь. Потому что понимаю: он за меня боится.
Марина Дроздова, старший по логистике, 41 год, короткая стрижка, крупные серьги — в каждом ухе сегодня по серебряному полумесяцу, допила кофе из своей кружки с надписью «Лучшая мама», поставила её на стол и встала. У двери остановилась. Чуть подумала, будто решая, говорить или не говорить, а потом всё-таки решая, что скажет.
— У моего бывшего это тоже называлось любовью, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Лет семь. А потом в три часа ночи я меняла замки. И знаешь, Оксан, что самое смешное? Я ему до последнего верила, что он переживает. Он, кажется, тоже верил.
Она вышла. В кабинете стало тихо так, как бывает только после одной фразы — короткой и ровной, без интонации.
Оксана улыбнулась снова. Улыбка чуть дрогнула в уголке.
— У всех своё, — сказала она спокойно. — Марина просто не знает, какой он со мной.
Она вернулась к ведомости. Жанна аккуратно закрыла страницу с зелёным платьем, но не закрыла страницу браузера, а просто перевернула телефон, как будто ничего не случилось. Попозже еще глянет.
Котлеты, погода, геолокация
В 18:07 Оксана вышла из офиса. Ноябрьский Омск встретил её сырым ветром с реки и тем особенным светом, который в это время года кажется не вечером, а просто отсутствием дня. Она дошла до остановки, села в маршрутку, прижала сумку к коленям.
Телефон тренькнул. Денис: «Ты где?»
Она написала: «В маршрутке, еду».
«Ок».
Она знала, что он смотрит геолокацию. Он не скрывал. «У нас в семье секретов нет» — это была его любимая фраза, и она её повторяла подругам, когда подруги ещё были.
Дома пахло жареным луком. Денис стоял у плиты в фартуке, он любил готовить, готовил хорошо, и это была одна из тех вещей, за которые Оксана держалась, как за поручень в той же маршрутке. Ира, девять лет, сидела за кухонным столом, смотрела видео на планшете.
— Привет, — сказала Оксана.
Денис обернулся. Улыбнулся. Подошёл, поцеловал в висок.
— Котлеты сегодня. Куриные.
Он резал лук мелко и ровно. Оксана машинально оценила: ровно — значит, спокойный. В плохие дни лук получался крупным, кусками, и нож стучал по доске громче.
— Ир, что смотришь? — спросила Оксана.
— Как нарисовать правильно дом, — сказала Ира, не поднимая головы.
Дом был без окон. Точнее, окна были, но крошечные, как амбразуры, по одному на этаж. Оксана задержала взгляд и ничего не сказала.
За ужином Денис спросил, как день. Оксана рассказала про отчёт, про бухгалтерию, про то, что в офисе наконец починили кулер.
— А кто задержал тебя на семь минут?
Она моргнула.
— В смысле?
— Ты вышла из офиса в 18:07. Обычно в 18:00 ровно.
— Жанна платья показывала. Корпоратив через две недели.
Денис прожевал, проглотил, аккуратно положил вилку рядом с тарелкой — параллельно ножу, как в столовке.
— Мы это обсуждали, — сказал он. — Я не хочу к этому возвращаться.
— Я и не возвращаюсь. Я просто рассказываю, как день прошёл.
— Хорошо.
Оксана вдруг почувствовала, что у неё горят уши. Глупо, как у школьницы, которую вызвали к доске. Она опустила глаза в тарелку и стала аккуратно резать котлету, хотя резать там было нечего, котлета и так была мягкая.
Ира тихо встала, отнесла свою тарелку в раковину и пошла в комнату. Никто не велел.
Денис посмотрел ей вслед, потом на Оксану. Лицо у него стало мягче.
— Слушай. Я тебе кофту заказал. Розовую, нормальную, тёплую. Та, в которой ты ходишь, уже видавшая виды. Не злись, ладно? Я просто хочу, чтобы ты выглядела как человек, а не как уборщица.
— Я не злюсь.
— Иди ко мне.
Она пересела к нему на диван. Он обнял её за плечи, прижал, погладил по голове медленно, как гладят кошку, чтобы успокоить. От него пахло луком, лосьоном после бритья и немного бензином — он сегодня заправлялся.
— Мне просто спокойнее, когда ты дома, — сказал он. — Что в этом плохого?
Оксана закрыла глаза. В этом и правда не было ничего плохого, если так посмотреть. Тёплый свитер. Котлеты. Рука на плече. Город за окном — тёмный, мокрый, чужой. И всё-таки где-то под рёбрами что-то едва слышно постукивало — не сердце, что-то рядом, чему она ещё не знала названия.
Ночью, когда он уснул, она тихо вытащила из тумбочки наушники. Один — в ухо. Включила подкаст. Женский голос рассказывал про маленькую улицу в Лиссабоне, где по вечерам пахнет жареной рыбой и поют что-то на незнакомом языке, но так душевно. Оксана дышала ровно и долго смотрела в потолок.
10 декабря, девять вечера
10 декабря в ресторане с шести вечера играла музыка. Оксана это знала, потому что Жанна уже отчитывалась в общем чате: «Девочки, я уже на месте, тут такие закуски, обалдеть!!!».
Оксана была дома. Денис ушёл около семи «к Серёге, футбол посмотреть». Она кивнула, проводила, закрыла за ним дверь. Что у Серёги, что за футбол — она не уточняла. Это не уточнялось никогда. Ему — можно. Это даже не требовало объяснения, а тем более согласования. Это всегда был факт.
Они с Ирой поужинали вдвоём. Макароны с сыром — дочка их любила. Ира показала новый рисунок: два дерева. Одно большое, наклонилось так, что закрывает второму небо. У второго ветки были тонкие и тянулись куда-то вбок, как будто искали просвет.
— Красиво, — сказала Оксана.
— Это не красиво, это так, — серьёзно сказала Ира.
В девять зазвонил телефон. Жанна, на фоне музыки и хохота:
— Оксанка-а-а! Тут Михалыч танцует! Михалыч! С Ольгой Петровной! Ты бы видела! Приезжай, ну а?
— Жан, я не могу, — Оксана засмеялась, и это был настоящий смех, неожиданный для неё самой. — Веселитесь, я с вами мысленно.
— Ну тебя — пропела Жанна и отключилась.
Оксана постояла в коридоре с телефоном в руке. Тишина в квартире была не тяжёлой, а какой-то раздражающей. Ира возилась у себя в комнате, было слышно, как она передвигает что-то по полу.
И тогда Оксана сделала странное.
Она прошла в комнату, открыла на телефоне старый плейлист — тот, который слушала лет в двадцать, когда работала продавщицей в магазине одежды на улице Ленина и копила на курсы бухгалтеров. Включила негромко. Первые такты, и что-то в груди разжалось.
— Ираа, — позвала она. — Иди сюда.
Ира пришла, посмотрела недоверчиво.
— Давай потанцуем.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Давай. Просто так.
Девочка пожала плечами, но подошла. Они начали двигаться по ковру — глупо, неловко. Оксана взяла дочь за руки и закружила. Ира хихикнула. Хихикнула! Это был такой редкий звук в этой квартире, что Оксана чуть не заплакала.
Десять минут. Может, двенадцать.
Звук ключа в замке.
Музыка была выключена ещё до того, как открылась дверь. Ира исчезла в своей комнате, не убежала, а именно исчезла, как умеют дети, рано научившиеся понимать, какой звук какой реакции требует.
Денис вошёл в коридор, снимая куртку.
— Чего у вас тут?
— Ничего. Ира попросила музыку послушать.
— В девять вечера? Соседи скажут спасибо.
— Тихо было.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал бутылку воды. Налил, выпил, вернул на место. Всё спокойно.
— Серёга — алкаш, — сказал он зачем-то. — Я больше к нему не поеду.
— Ладно.
Оксана пошла на кухню мыть посуду после ужина. Открыла кран. Вода зашумела. И вот тут она увидела своё отражение в чёрном кухонном окне — между занавесками, в полосе света от лампы, — и на секунду не узнала женщину с низким хвостом, в серой водолазке, с губами в ниточку. Потом узнала. Это было хуже.
Двадцать минут на втором этаже
В понедельник офис гудел. Жанна показывала фотографии с телефона, Света смеялась до икоты, кто-то пересказывал тост Михалыча.
Оксана улыбалась и кивала. «Ой, расскажи ещё», «надо же», «жаль, что меня не было». Слова выходили правильные, но изнутри было ощущение, что она их выдаёт по одной из коробки.
В обед она вышла на лестницу, просто постоять. Через минуту дверь скрипнула, и появилась Марина. Не удивилась, не обрадовалась. Закурила. Молчали.
— Знаешь, — сказала Марина после второго выдоха, — я однажды собралась в кино. С Ленкой, с подругой со школы. Не к любовнику, не на свидание, а на «Аватара», помнишь, тогда все ходили. И полтора часа в коридоре объясняла мужу, почему это не измена. Полтора часа. Стою в шубе, сапоги расстегнуть боюсь, а то вдруг я уже сдалась, и говорю ему: «Ну Лен же, ну ты её знаешь, ну мы со второго класса вместе». А он смотрит и говорит: «Я тебя знаю». — Марина усмехнулась, и в усмешке не было ни злости, ни жалости, только усталость, какая бывает у людей, давно вспоминающих это без слёз. — В итоге не пошла. Никуда я тогда не пошла. Сняла шубу, повесила в шкаф, заварила чай. И он был доволен. Очень доволен. Сидел напротив, ел свой бутерброд и был совершенно нормальным человеком. Я в тот вечер поняла одну вещь, Оксан. Не сразу, потом, через год примерно. Что я минут сорок стояла в собственном коридоре и оправдывалась за кино. За кино, Оксан. С подругой.
Оксана смотрела в стену напротив. Стена была серая, в потёках от старой побелки.
— У меня — другое, — сказала она наконец. — У меня нормальная семья. Денис — он хороший. Он просто такой. Ты не знаешь его. Он мне утром чай делает. Иру в школу водит, когда я не успеваю. Он не пьёт, Марин. Он работает. Он нас содержит.
— Не знаю, — согласилась Марина. — Я и своего не знала. Семь лет считала, что знаю. И мой тоже не пил почти. И тоже водил. — Она затушила сигарету о консервную банку, превращённую в пепельницу. — Знаешь, что страшнее всего, Оксан? Не когда орут. Орут — это ещё ничего, на ор хоть обижаешься, хоть что-то живое. А когда ты однажды замечаешь, что давно не дышишь. И с ужасом думаешь, что скоро тебе еще и дышать запретят.
Она ушла. Оксана осталась стоять.
Весь день у неё внутри что-то крутилось: злое, обиженное, тяжёлое. Злилась на Марину. Какое право, кто её просил откровенничать, у неё своя жизнь. Злилась на Жанну с её дурацкими платьями. Злилась на дочь за рисунок с двумя деревьями. На Дениса не злилась ни секунды. На Дениса было нельзя.
В шесть она вышла из офиса. Маршрутка пришла сразу. Но Оксана её пропустила.
Она перешла дорогу и зашла в торговый центр на остановке — большой, со стеклянным фасадом, с эскалаторами. Она бывала тут редко: Денис покупал ей всё сам или с ней. Поднялась на второй этаж. Просто пошла мимо витрин медленно, как ходят люди, у которых нет цели и которым некуда или незачем возвращаться так быстро.
Двадцать минут.
Двадцать минут чужой музыки из колонок, чужих лиц, чужих витрин, в которых отражалась женщина в сером пуховике с низким хвостом. Мимо прошла девушка лет двадцати, в ярко-жёлтой шапке, болтая по телефону и смеясь. Мимо прошла мать с двумя детьми — младший канючил, старший держал её за рукав. Мимо прошёл мужчина в спецовке, уставший, с пакетом продуктов. Никто не обращал на Оксану внимания. И это было новое, забытое ощущение.
Телефон зазвонил на восемнадцатой минуте.
— Ты где?
— Задержалась на работе, — сказала Оксана. Это была первая её ложь за — она не помнила, за сколько. Руки задрожали так, что пришлось перехватить телефон.
— Долго ещё?
— Минут двадцать.
— Жду.
Она шла к выходу и в витрине магазина одежды на повороте увидела платье. Не зелёное — синее, с длинным рукавом, простое, но цепляющее. Похожее по силуэту на то, с сайта. Она остановилась. Постояла секунд десять. Не зашла. Пошла дальше. Но название магазина запомнила.
Май, набережная, заднее стекло
Прошло пять месяцев. Май в Омске случился поздний и сразу горячий: за неделю стаяло всё, что копилось с ноября, дворы стояли в лужах, а Иртыш разлился так, что на набережной было не пройти, не проехать, и пахло тиной.
В конторе был день рождения главбуха. Решили после работы посидеть в кафе на набережной — формат семейный, можно с мужьями, женами, детьми. Жанна, понятно, организовывала.
— Оксан, ты? — спросила она в обед, без надежды, по привычке.
— Да, — сказала Оксана. — Придём втроём.
Жанна аж остановилась.
— В смысле — придёте?
— В прямом. С Денисом и Ирой.
Света, которая за эти месяцы рассталась со своим парнем, тем, который тоже был «немного ревнивый», и она сама толком не понимала, почему рассталась, просто в один день устала, Света подняла глаза от монитора и посмотрела на Оксану внимательно.
В Оксане ничего особенного не изменилось. Тот же низкий хвост, та же манера говорить. Только наушник теперь иногда лежал в ухе и в обед, не только ночью. И ещё она записалась на курсы — «английский для бухгалтеров», сказала Денису, и он, подумав, кивнул: «Для работы — нормально». Деньги на курсы откладывала со сдачи с продуктов, по чуть-чуть, в старый кошелёк, который лежал в коробке с нитками. Денис в коробку с нитками не лазил.
Вечером кафе на набережной было полным. Денис пришёл великолепным: в светлой рубашке, гладко выбритый, с букетом для главбуха — сам выбирал, сам нёс. Жал руки мужчинам, целовал руки женщинам, шутил, помогал Жанне передвинуть стол, налил Марине вина, и Марина, поблагодарив, посмотрела на него тем особенным внимательным взглядом, которым смотрят люди, видевшие однажды то же кино.
— Какой мужчина, — шепнула Жанна Свете. — Везёт же некоторым.
Света кивнула, но как-то медленно. И всё косилась на Оксану. На то, как Оксана сидит — чуть выпрямившись, не как обычно. На то, как, когда Денис кладёт ей руку на плечо, она еле заметно поправляет осанку, подстраивается под его руку, как подстраиваются под музыку, которую выучили за десять лет.
В половине девятого Денис посмотрел на часы.
— Нам пора. Ире завтра рано.
— Ой, ну ещё посидите! — взмолилась Жанна.
— В другой раз, — сказал он за обоих и улыбнулся всем сразу.
Оксана встала. Ира встала. Они попрощались — Денис пожал руки, Оксана коротко обняла Жанну, кивнула Марине. Марина кивнула в ответ. Не сказала ничего.
На парковке у кафе Марина вышла покурить. Стояла у фонаря, смотрела, как Панины идут к машине. Денис — впереди на полшага, рука на Оксанином локте. Не грубо. Просто направляет, как направляют, переводя через дорогу. Оксана шла чуть сбоку, чуть сзади, и шаг у неё был подстроен под его шаг. Ира шла за ними и держалась за мамину сумку.
Они сели в машину. Денис — за руль. Оксана — рядом. Ира — сзади.
Денис тронулся. Заговорил сразу про главбуха, про то, что Жанна слишком громкая, про Маринины серьги: «Видела, как нацепила? В её возрасте». Оксана кивала. Смотрела в боковое окно. Мелькали фонари, мокрый асфальт, чьи-то уличные кафе, ещё не проснувшиеся после зимы.
И вдруг она подумала одну вещь. Совсем короткую. На курсах в четверг будет новая тема — Present Perfect. Учительница обещала.
Мысль была глупая, маленькая, не к месту, но Оксана поймала себя на том, что ждёт четверга. Не боится, не терпит — ждёт. Как в двадцать лет ждала зарплаты, чтобы купить туфли. Как в детстве ждала субботы, потому что с утра показывали мультики.
Она сама испугалась. Повернулась к окну, чтобы Денис не увидел лица. В стекле отражалась женщина: тридцать три, низкий хвост, бледно-розовая кофта, которую заказал Денис. И эта женщина, оказывается, чего-то ждала. Впервые за долгое время ждала не окончания, а начала.
Денис рассказывал что-то про резину, что пора менять на летние, он в субботу поедет. Оксана сказала: «Угу». В кошельке, спрятанном в коробке с нитками, лежало уже почти на билет до Казани, подруга звала, подруга со школы, которую Денис не любил. Не на побег. Просто съездить на три дня. Просто посмотреть.
Оксана не знала ещё, поедет или нет. Скорее всего, не поедет. Скорее всего, Денис не отпустит, а она не посмеет.
Но она уже откладывала.
Машина начала разворачиваться. И в тот момент, когда фары ослепили Марину на секунду, Ира на заднем сиденье обернулась медленно, без выражения, и посмотрела назад через стекло. Прямо на Марину, как будто знала, что та стоит. Не помахала. Не улыбнулась. Просто посмотрела.
Машина уехала по набережной. Красные огни ещё долго были видны между фонарями.
Марина выдохнула, затушила окурок о борт урны. Над Иртышом стоял тёплый майский воздух. Где-то на воде кричала чайка — поздно, не по часам.
«Может, и выберется, — подумала Марина. — А может, и нет. Но девчонка на заднем сиденье — эта точно выберется. Я в её возрасте так не смотрела».
Она пошла обратно в кафе.