На днях впервые посмотрел знаменитый «Ла-Ла Ленд» Дэмьена Шазелла и остался в полном недоумении: как столь выхолощенный фильм смог вызвать такую бурю восторгов? При всём техническом совершенстве его герои кажутся слишком функциональными, чтобы вызывать сопереживание, а выстроенный мир – пустой и "пластмассовый".
По сюжету этого романтического мюзикла начинающая актриса Мия (Эмма Стоун) и джазовый пианист Себастьян (Райан Гослинг) встречаются в Лос-Анджелесе и вместе пытаются добиться успеха в городе возможностей. Поддерживая друг друга, они постепенно оказываются перед необходимостью выбора между личными чувствами и профессиональной мечтой – классическим конфликтом историй о покорении Голливуда.
Главное, что не сразу бросается в глаза «Ла-Ла Лэнд» – легитимация «фабрики грез», иными словами, прямая реклама Голливуда самого себя, мифа о себе. Фильм сохраняет и поддерживает этот иллюзорный миф, в который не допускается и тени сомнения, не говоря уже о разоблачении. Система воспроизводства мечты остается здесь гармоничной и безупречной.
История поэтому и не цепляет: из нее как будто изъято Реальное. Не реалистичность как таковая, а тот компонент Реального, который способен поколебать или разрушить иллюзию изнутри и придать вымыслу жизненную остроту. Мир «Ла-Ла Ленда» просто стерилен и безопасен. Он лишен подлинной драмы, и потому переживания героев и их путь не вызывают сильного отклика.
Путь к мечте главных героев, Мии и Себастьяна, поразительно лишен экзистенциального риска. Миа ходит на бесконечные кастинги и не получает ролей, но испытывает только легкую досаду – словно человек, забывший зонт перед внезапным дождём. Так же неубедительна и линия Себастьяна, мечтающего открыть собственный джазовый клуб. Ставки невысоки: неудача в их случае кажется не катастрофой, а просто сменой карьерного пути или поворотом в биографии. Да и сама Миа говорит, что в случае очередного провала просто вернётся в родной городок и займётся чем-то другим.
Можно возразить, что «Ла-Ла Ленд» – это фантазия, своего рода сказочная территория. Однако в сказке-то как раз ставки зачастую предельно высоки. На пути к цели герой проходит через опасные испытания, где на кону стоит даже его жизнь или жизнь его друзей. У Шазелла же риск нейтрализован. Если у героя не получится, он не погибнет в лесу и не превратится в камень. Там, где нет вероятности невосполнимой утраты, нет и настоящей сказки.
Как и в сказках фильм, казалось бы, говорит о вдохновляющих вещах: об упорстве на пути к мечте, о вере в себя, надежде. Но одновременно эти установки оказываются обесценены – авторы как будто сами дистанцируются от собственного пафоса ироничной ухмылкой. Фильм словами утверждает ценность мечты, но драматургией показывает, что цена этой мечты нулевая, что мечта заменяема и никакого поражения на этом пути нет. Это делает «Ла-Ла Ленда» похожим на поверхностный мотивационный ролик.
Что еще парадоксальнее – визуальный мир фильма настолько глянцевый и стилизованный, что главные герои будто уже действуют в мире осуществившейся мечты, даже пока не достигнув ее по сюжету. Даже возможный провал Мии не выглядит удручающе: в качестве альтернативы остаётся такой же кинематографический образ — пригород с зелёной лужайкой.
Пожалуй, только в финале создатели «Ла-Ла Ленда» допустили вторжение Реального – и то довольно безопасного. Спустя пять лет Миа и Себастьян достигли своих целей и живут жизнью, о которой мечтали. Но Миа построила свое личное счастье с другим. Это Реальное словно бы добавили, чтобы финал не оказался совсем уж сахарным, как в какой-нибудь рекламе, где все персонажи бесстыже счастливы, потому что у них появился Продукт.
В финальной сцене их случайной встречи не сказать, что они несчастны. Они лишь переглянулись, ностальгически улыбнулись друг другу, да и все. «Хорошее было у нас время, но и сейчас неплохо». Успеха-то достигли, ну а то, что их дороги разошлись – небольшая цена.
Авторы, похоже, сознательно выстраивали «Ла-Ла Ленд» как безупречную иллюзию — оммаж Голливуду и гимн фабрике грёз. Но именно верность этой иллюзии оборачивается потерей драматизма: фильм настолько бережно охраняет собственный миф, что в нём просто не остаётся места для подлинного риска и драматического разлома.