— Хватит, Егор, — сказала я мужу, сжимая в ладони пустой бумажный пакетик. — Чтобы ноги твоей матери на моей даче больше не было.
Я сказала это спокойно. Даже слишком спокойно. Потому что внутри всё кипело уже давно, но я держалась. Держалась всё лето. Держалась весь прошлый год. А теперь в моей руке лежал этот жалкий мятый пакетик с надписью «Томат “Черный принц”», и я вдруг поняла: больше ни секунды.
Егор сидел напротив, нарезая ножом кусок домашней ветчины. Услышав мои слова, он замер. Вилка выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на тарелку.
— Ты сейчас серьезно? — спросил он, поднимая на меня глаза.
— Нет, шучу. Особенно смешно мне стало в тот момент, когда твоя мать выбросила мои семена, которые мне везли через всю страну.
Я говорила тихо. Но почему-то именно тихий голос всегда пугал Егора больше, чем крик. Он это знал. Поэтому сразу напрягся.
— Да что ты опять раздуваешь из мухи слона? — он попытался усмехнуться, но получилось натянуто.
— Из мухи?
Я вытянула руку и разжала ладонь. Пакетик лежал на моей коже, пустой, разорванный сверху. Кто-то не стал даже аккуратно открывать — просто рванул зубами или руками, высыпал содержимое в мусорное ведро, а пустую упаковку бросил обратно в ящик. Как будто так и надо.
— Ну выбросила по ошибке, — сказал Егор, отодвигая от себя тарелку. — Можно купить новые. Я сам куплю. Какие хочешь.
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что это были редкие сорта. Потому что они были подарком. Потому что это были мои вещи. И потому что твоя мать вообще не имела права лезть в мой шкаф!
Последнюю фразу я почти выкрикнула. И тут же пожалела: значит, он все-таки добился от меня эмоций. Но отступать было некуда.
С кухни, от плиты, донеслось покашливание. Я и не заметила, как она подошла ближе. Ольга Павловна стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. На ней был тот самый выцветший халат с лилиями, который она привезла еще в прошлом августе и с тех пор не увозила. Халат висел на крючке в бане, пах дымом и старой краской, но свекровь надевала его каждое утро, будто это была ее униформа.
— Я, между прочим, о детях подумала, — произнесла она с обидой в голосе. — Вдруг бы они это в рот потянули?
Она сказала это так, словно только что спасла внуков от неминуемой смерти. Я посмотрела на нее. На ее седые волосы, собранные в жидкий пучок. На ее руки, которые она демонстративно положила на бедра.
— Они умеют читать, — ответила я.
— Дети сейчас всё в рот тащат. Я свое прожила, знаю.
— Наш младший уже в третий класс ходит. Ему девять лет. Он читает «Войну и мир» по диагонали, когда ему скучно. И вы хотите сказать, что он потянет в рот пакетик с семенами?
— А старшая вообще укроп не ест, — вдруг вставил Егор.
Он явно пытался перевести всё в шутку. Такой у него был прием: когда между мной и его матерью возникал пожар, он бросал в огонь что-то нелепое, надеясь, что мы отвлечемся и засмеемся. Но сейчас не сработало.
— Вот именно, — резко сказала я, поворачиваясь к нему. — Поэтому хватит делать из меня истеричку. На эту дачу твоя мать приезжает когда хочет, живет сколько хочет, таскает вещи куда хочет и выбрасывает то, что ей не нравится. Всё. Конец.
— Никакого конца не будет, — встряла свекровь. Она сделала шаг вперед и теперь стояла почти рядом со столом. — Я сюда приезжаю помогать.
— Чем?
Я спросила это без издевки. Мне действительно было интересно, что она ответит.
— Огородом.
— Вы за всё лето хоть одну грядку пропололи?
Ольга Павловна замялась. Она отвела взгляд в сторону, туда, где на подоконнике стояли ее таблетки вперемешку с моими банками с травами.
— Я не обязана перед тобой отчитываться, — тихо, но твердо сказала она.
— Конечно. Зато я почему-то обязана терпеть ваши халаты на банной двери, ваши тапки в прихожей, ваши таблетки на кухонном столе и ваши указания, кому где сидеть и когда шуметь.
Я перечисляла это не специально. Слова вылетали сами, потому что они копились внутри четыре года. Четыре года я молчала. Четыре года я уступала. И теперь этот пакетик стал последней каплей.
— Какая ты неблагодарная, Лида, — тихо выдохнула Ольга Павловна. — Родная бабушка детям не угодила.
Она произнесла это с такой искренней обидой, что на секунду я почти поверила. Почти. Но потом я вспомнила, как в прошлом году она сказала моей дочери: «Не ешь так много, а то вон какая толстая будешь, как мать». Моей дочери тогда было десять.
— Бабушка — это не индульгенция на хамство, — ответила я.
Егор встал из-за стола. Он шагнул ко мне и понизил голос так, чтобы мать не услышала. Но в тишине летней кухни все равно было слышно каждое слово.
— Давай без скандала.
— Уже поздно без скандала.
— Не надо выгонять мать.
— А не надо было превращать мой дом в проходной двор.
Я посмотрела ему в глаза. Он отвел взгляд. Это было его главное оружие: он всегда отводил взгляд, когда понимал, что я права. Но признавать это вслух не хотел.
Ольга Павловна вдруг всхлипнула. Я повернулась к ней. Она прижала ладонь к губам и часто заморгала. На глазах блестела влага. Но я заметила одну странную деталь: уголки ее губ чуть дрожали не вниз, а вверх. Будто она сдерживала не плач, а улыбку.
Я уже видела этот прием. В прошлом году, когда она поссорилась с соседкой по лестничной клетке и жаловалась Егору, что та «обидела старуху», ее глаза были абсолютно сухими. А сейчас, когда речь шла о том, чтобы остаться на даче, — вдруг слезы.
Я ничего не сказала. Просто разжала пальцы, положила пустой пакетик на стол и вышла из кухни. Сзади я слышала, как Егор тихо говорит матери: «Не переживай, она остынет».
Она не остынет. Она вообще больше не будет остывать.
Я прошла в спальню, села на кровать и посмотрела в окно. Там, за стеклом, росли мои яблони. Те самые, которые мы с Егором посадили в первый год. Тогда он еще улыбался, копая ямы, и говорил: «Ну вот, теперь я настоящий дачник, прибивайте меня».
Четыре года назад все было по-другому. Четыре года назад о даче мечтала только я. Но тогда я еще не знала, что мечты имеют свойство превращаться в войну.
Я сидела на кровати и смотрела в окно. Яблони стояли ровно, как солдаты. Мы посадили их в первый же год. Егор тогда копал, ругался, что корни слишком глубоко уходят, а я держала саженец и боялась, что он сломается. Потом мы полили их из шланга, промокли оба до нитки и смеялись. Он сказал: «Ну вот, теперь я настоящий дачник, прибивайте меня». А я обняла его мокрого и подумала: это лучшее, что у нас было за последние годы.
Тогда, четыре года назад, всё начиналось с моей мечты.
Я росла в панельной пятиэтажке. Моё детство пахло бензином с парковки и хлоркой из подъезда. Бабушка жила в деревне, но мы ездили к ней только раз в два года, потому что у родителей не было денег на поезда. Я помню, как впервые в пять лет ступила босой ногой на траву. Мне показалось, что я попала в другой мир. Трава шуршала, под ней была тёплая земля, а сверху пахло смородиновым листом. Я тогда сказала бабушке: «Я хочу так жить всегда». Бабушка погладила меня по голове и ответила: «Значит, вырастешь и купишь себе дачу».
И я выросла. И решила купить.
Егор отнёсся к этой идее так, будто я предложила ему прыгнуть с парашютом без инструктора.
— Только не дача, — стонал он, когда я впервые завела этот разговор. Мы сидели на кухне нашей городской квартиры, и он листал телефон. — Я всё детство таскал вёдра, копал картошку и слушал материнские вопли. Я от слова «шесть соток» вздрагиваю.
— Мы не будем копать картошку.
— Все так говорят.
— Егор, посмотри на меня. Я серьёзно. Никакой картошки. Только цветы, газон и мангал.
— А потом начнётся: тут подправить, там покрасить, здесь крыша течёт.
— Зато у детей будет лето. Настоящее. Не между парковкой и супермаркетом, а с яблонями, с кузнечиками, с ночными кострами.
Он отложил телефон и посмотрел на меня с подозрением.
— А у меня будет геморрой.
— У тебя и без дачи характер не сахар.
Он вдруг рассмеялся. Я любила его смех — раскатистый, громкий, когда он запрокидывал голову и закрывал глаза.
— Шантажируешь? — спросил он.
— Уговариваю.
— Ладно. Но только без фанатизма.
Я согласилась. Тогда мне казалось, что «без фанатизма» — это про грядки. Я не знала, что это будет про всё остальное.
Мы искали участок три месяца. Я просматривала объявления каждую ночь, когда дети засыпали. Егор отмахивался: «Покажи потом, что отобрала». Я показывала. Он говорил: «Дорого», «Крыша прохудилась», «До остановки три километра». Я снова искала.
И однажды нашла.
Я до сих пор помню тот день, когда мы приехали смотреть участок. Это был конец апреля, снег только сошёл, земля была чёрной и жирной. Дом стоял небольшой, бревенчатый, с резными наличниками. Яблони росли вдоль забора — старые, разлапистые, но весной они обязательно зацветут. У калитки куст сирени. Баня в дальнем углу — её надо было доводить до ума, но это меня не пугало. А главное — веранда. Большая, застеклённая, с деревянным полом, который скрипел, но не проваливался.
Я вышла на ту веранду и сразу представила: длинный стол, скатерть в цветочек, чайник с мятой, тарелка с яблочным пирогом. Дети бегают по двору. Егор возится с мангалом. Я сижу и смотрю на всё это и никуда не тороплюсь.
— Ну как? — спросила я Егора.
Он обошёл дом, заглянул под крышу, потрогал рамы.
— Баню надо перебирать.
— Это потом.
— И электропроводка старая.
— Поменяем.
— И крыльцо гнилое.
— Егор!
Он обернулся. Я стояла на веранде и улыбалась. Он посмотрел на меня, потом на яблони, потом снова на меня.
— Ладно, — сказал он. — Берём.
Я бросилась к нему и обняла так крепко, что он охнул. Дети, которые ждали в машине, увидели это и выскочили на улицу с криками «Что случилось?». Я сказала: «У нас будет дача!». Старшая, Лена, спросила: «А там есть интернет?». Младший, Коля, спросил: «А там есть где лазить?». Егор ответил: «Там есть где работать, маленький вредитель». Коля показал язык.
Мы купили этот участок в мае. Первое лето было лучшим в моей жизни.
Я сама красила веранду. Егор чинил крышу. Дети помогали таскать доски и падали в траву, потому что уставали. Мы жарили мясо, пили чай с мёдом и слушали, как стучат по крыше капли дождя. Я посадила цветы — пионы, флоксы, ромашки. Егор ворчал, что я превращаю участок в клумбу, но сам привёз из города саженцы роз.
— Это тебе, — сказал он, ставя горшки на веранду. — Чтобы было что поливать, когда я буду спать.
Я поцеловала его в щёку.
Ольга Павловна приехала в первый раз в конце июня. Егор позвал её сам — «просто посмотреть». Она приехала с большим пакетом рассады, сказала: «У тебя ничего не вырастет, ты в земле ничего не понимаешь». И тут же перекопала грядку, которую я готовила под ромашки, и посадила туда укроп.
Я промолчала. Решила, что это мелочь.
Она уехала через два дня. Но перед отъездом попросила у Егора ключи «на всякий случай, вдруг что-то случится, а вы в городе». Егор дал. Я тогда не придала этому значения. Думала, ну ключи, ну мало ли.
Через месяц мы приехали на выходные и обнаружили, что в бане висит её халат. На банной двери. На самом видном месте. Я спросила у Егора: «Это что?». Он пожал плечами: «Мать, наверное, оставила после того раза». Я сняла халат и убрала в пакет. На следующий выходные халат висел снова.
— Ты звонил матери? — спросила я.
— Зачем?
— Спроси, почему её халат опять здесь.
— Лида, это просто халат. Не начинай.
Я не начала. Я промолчала. И халат остался висеть. Сначала на двери бани, потом в прихожей, потом на кухонном стуле. Ольга Павловна словно метила территорию. Каждую свою вещь она оставляла так, чтобы её было видно.
Второе лето она приезжала уже без звонка. Просто открывала дверь своими ключами и заходила. Я могла сидеть на веранде в старом свитере и с немытой головой, и вдруг появлялась она с пакетом продуктов и причитаниями: «Ну что вы тут едите, одни макароны». Она ставила на стол свои таблетки, перекладывала мои кастрюли, вешала свои полотенца на мою сушилку.
Я говорила Егору: «Мне это не нравится». Он отвечал: «Она помогает». Я спрашивала: «Чем?». Он пожимал плечами.
К концу второго лета её вещей на даче стало столько, что я уже не понимала, где мои, а где её. Тапки в прихожей — её. Кружка с петухами — её. Подушка на моём любимом кресле — её.
Третье лето она приезжала и оставалась на недели. Сначала на три дня, потом на пять, потом на десять. Она гуляла по участку, критиковала мои цветы («пионы надо прореживать»), мыла полы в моём доме («у тебя грязно»), а вечером сидела с Егором на веранде и говорила шёпотом. Я не слышала, о чём. Но чувствовала, что обо мне.
Четвёртое лето — это было уже не моя дача. Это была её дача, на которой я почему-то жила. Она приезжала в мае и уезжала в сентябре. Я приезжала только на выходные, потому что у меня работа в городе. А она оставалась. Поливала мои цветы (нет, она их вырывала и сажала свои). Готовила мою еду (нет, она перекладывала продукты и говорила, что я неправильно храню). Воспитывала моих детей («не бегай, упадёшь», «не ешь много сладкого», «мама тебе плохого не желает, но ты слушай бабушку»).
Я терпела. Я думала: ну что я могу сделать? Она пожилая. Она одна. Ей скучно. Пусть будет.
А потом я нашла пустой пакетик.
Он лежал в ящике, где я хранила семена. Я открыла этот ящик в субботу утром, чтобы достать редкие томаты — те самые, которые привезла Наташка с Дальнего Востока. Наташка моя школьная подруга, она теперь живёт в Хабаровске. Мы созваниваемся раз в месяц. В прошлом году она написала: «Слушай, у нас тут фермер продаёт уникальные сорта, тебе выслать?». Я сказала: «Вышли». Она прислала посылкой. Внутри были маленькие пакетики с рукописными надписями: «Томат “Дальневосточный розовый”», «Базилик “Фиолетовый гром”», «Томат “Черный принц”». Я берегла их как зеницу ока.
Я открыла ящик, а пакетик «Черного принца» был пуст. Разорван. Высыпан.
Я замерла. Потом вытащила его, повертела в руках. Внутри ни одного семечка. Только пыльца на пальцах.
Я спросила у Лены: «Ты брала?». Лена сказала: «Нет, мам, я вообще не знаю, где эти ящики».
Я спросила у Коли: «Ты высыпал?». Коля обиделся: «Мне что, делать нечего?».
Я спросила у Егора. Он сидел на кухне, пил чай и листал телефон.
— Ты не знаешь, куда делись мои семена?
— Какие?
— Те, что Наташка прислала.
Он даже не поднял головы.
— Мать, наверное, навела порядок.
— Она выбросила их?
— Ну не выбросила, а убрала.
— Пакетик пустой, Егор. Не убрала, а высыпала.
Он тогда пожал плечами. Сказал: «Ну купим новые».
А потом вошла она. Ольга Павловна. В халате с лилиями. И я спросила уже у неё.
И теперь я сидела на кровати в спальне, смотрела на яблони и вспоминала, как мы сажали их вместе. Я думала: где тот Егор, который смеялся под шлангом? Где тот Егор, который привёз мне розы? Где тот Егор, который сказал «берём» и обнял меня на веранде?
Может быть, он остался там, в первом лете. А потом приехала его мать и забрала его с собой.
Я услышала, как на кухне загремели тарелками. Егор мыл посуду. Ольга Павловна что-то говорила тихо, но я разобрала только два слова: «…она остынет».
Я закрыла глаза и подумала: нет. Не остыну. Я больше не буду терпеть ваши халаты, ваши тапки, ваши таблетки, ваши семена, высыпанные в мусорное ведро. Я больше не буду молчать.
Завтра утром я скажу всё, что думаю. А может быть, сегодня. Может быть, прямо сейчас.
Но вместо этого я встала с кровати, подошла к комоду и достала из ящика свой старый свитер. Тот самый, который пропал ещё прошлой осенью. Я искала его везде — в городе, на даче, у родителей. А он лежал здесь, в комоде, который Ольга Павловна называла «гостевым». Сверху на свитере лежала её ночная рубашка.
Я взяла свитер в руки. Он пах нафталином и почему-то её духами. Дешёвыми, резкими.
Я поняла: это уже не моя дача. Это её дом. А я здесь просто гостья, которую терпят.
Я сжала свитер в кулаке и вышла в коридор.
Я вышла в коридор и остановилась. С левой стороны была кухня, откуда доносился голос Ольги Павловны. Она говорила негромко, но в тишине дачного дома каждое слово было слышно.
— Она вообще неблагодарная, Егор. Я для них стараюсь, а она… Ты видел, как она на меня смотрела? Как на врага народа.
— Мам, хватит, — устало ответил муж.
— Я молчу, я всё молчу. Но ты запомни мои слова: доведёт она тебя. И детей настроит против меня. Я уже вижу, как Ленка нос воротит, когда я ей суп наливаю.
— Ленка просто подросток, она со всеми так.
— Нет, это она с твоей научилась. Твоя ей в уши дует.
Я стояла за углом и слушала. Свитер я всё ещё сжимала в руке. Мне захотелось войти, бросить его на стол и сказать: это моя вещь, которую ты украла, Ольга Павловна. Но я не двинулась с места. Я хотела услышать ещё.
— Ты бы поговорил с ней, — продолжала свекровь. — Объяснил, что я не враг. Что я люблю вас всех. Что хочу как лучше.
— С ней бесполезно, — сказал Егор. — Ты же знаешь. Она упрётся — и всё.
— Тогда я сама с ней поговорю. По-хорошему.
— Не надо. Только хуже будет.
— Хуже уже некуда. Ты видел, как она на меня кричала? При тебе. При детях. Я старый человек, у меня сердце.
— У тебя давление, а не сердце.
— Всё едино.
Я не выдержала. Я сделала два шага и вошла на кухню. Они оба повернулись ко мне. Егор стоял у раковины с мокрой тряпкой в руках. Ольга Павловна сидела на табурете, поджав губы. Увидев меня, она тут же приняла страдальческое выражение лица.
— Вот, — сказала я, поднимая свитер. — Это моя вещь. Я искала его полгода. Он лежал в комоде, который вы называете гостевым. Под вашей ночной рубашкой.
Ольга Павловна посмотрела на свитер, потом на меня.
— Я его случайно забрала, — сказала она спокойно. — Думала, свой.
— Свой у вас синий в полоску. А этот серый, с оленями. Вы его у меня на веранде взяли, когда я ушла в магазин.
— Не помню.
— Я помню.
Егор переводил взгляд с меня на мать и обратно.
— Лида, ну что ты опять, — сказал он примирительно. — Ну взяла по ошибке. Вернула. В чём проблема?
— Проблема в том, что это не единичный случай. Она берёт мои вещи. Перекладывает мои вещи. Выбрасывает мои вещи. И каждый раз это называется «по ошибке».
— Не преувеличивай, — Ольга Павловна поджала губы ещё сильнее.
— Хорошо. Давайте по порядку, — я повесила свитер на спинку стула и села напротив неё. — Прошлым летом исчезли мои кухонные полотенца. Три штуки. С вышивкой. Вы сказали, что они старые и выкинули. Выкинули. Без моего спроса.
— Они были в пятнах.
— Их можно было отстирать.
— Я постеснялась вам предлагать.
— Дальше. Моя лейка. Зелёная, металлическая. Она исчезла в начале этого лета. Вы сказали, что она сломалась.
— У неё носик отвалился.
— Носик откручивался. Это была съёмная насадка. Вы могли просто надеть её обратно.
— Откуда я знала?
— Вы не спросили. Вы просто выбросили.
Ольга Павловна замолчала. Егор положил тряпку на край раковины и сел рядом со мной.
— Лида, давай без разноса, — тихо сказал он. — Мать пожилая, ей трудно уследить за всеми этими деталями.
— Ей не трудно. Она уследила, куда положила мой свитер. Она уследила, что мои семена лежат в ящике. И она уследила, как их высыпать в мусор.
— Я не высыпала! — вдруг громко сказала Ольга Павловна. — Я вообще не трогала твои семена!
Я посмотрела на неё. Она смотрела прямо на меня. В её глазах не было страха. Только злость.
— Тогда кто? — спросила я.
— Не знаю. Может, дети.
— Дети сказали, что не трогали.
— А ты им веришь?
— Я верю своим детям. А вам, Ольга Павловна, я, к сожалению, перестала верить.
Она встала. Медленно, держась за край стола. Взяла себя за грудь.
— Егор, — сказала она слабым голосом, — мне плохо. Сердце.
Егор вскочил.
— Мам, ты чего? Лекарство где?
— В сумке. В прихожей.
Он метнулся к выходу. Я осталась сидеть. Ольга Павловна опустилась обратно на табурет и прикрыла глаза. Её дыхание было ровным. Слишком ровным для человека, у которого только что прихватило сердце.
Она открыла один глаз, посмотрела на меня, увидела, что я не двигаюсь, и снова закрыла.
Егор вернулся с пузырьком. Налил воды из чайника. Протянул матери таблетку. Она взяла, положила в рот, запила. Потом откинулась на спинку и простонала.
— Всё, — сказала она. — Отмучилась я с вами.
— Мам, ну что ты, — Егор присел рядом с ней. — Всё хорошо. Лида не хотела тебя обидеть.
Я поднялась.
— Нет, Егор. Я хотела. Я именно хотела её обидеть. Потому что она заслужила. Она врёт, притворяется, манипулирует тобой и моими детьми. И я больше не намерена это терпеть.
— Лида, ты с ума сошла? — он выпрямился и посмотрел на меня так, словно видел в первый раз.
— Я сошла с ума четыре года назад, когда согласилась на эту дачу. Нет. Я сошла с ума, когда разрешила твоей матери взять ключи. Нет. Я сошла с ума, когда впервые промолчала, увидев её халат на своей банной двери.
Ольга Павловна сидела тихо. Таблетка уже подействовала — или она просто забыла, что только что умирала. Её глаза были сухими и внимательными.
— Ты выгоняешь меня? — спросила она спокойно.
— Да, — сказала я. — Выгоняю.
— Лида, — Егор шагнул ко мне. — Прекрати.
— Я не буду прекращать. Я буду собирать её вещи.
Я развернулась и пошла в прихожую. Там стояли её тапки. Розовые, потрёпанные, с помпонами. Я взяла их и бросила в пакет.
— Что ты делаешь? — крикнул из кухни Егор.
— Собираю хлам, — ответила я.
Я прошла в спальню. На комоде лежала её ночная рубашка — та самая, под которой был мой свитер. Я взяла её, сунула в пакет. Потом открыла шкаф. Там висели три её кофты, две юбки, халат с лилиями, который она носила всё лето. Я сняла всё одной рукой, скомкала и бросила следом.
— Лида! — Егор стоял в дверях спальни. — Ты что, серьёзно?
— Я никогда не была серьёзнее.
— Мать сейчас на скорой уедет.
— Не уедет. Ей уже лучше. Посмотри на неё.
Он обернулся. Ольга Павловна стояла в коридоре, прислонившись к стене. Она уже не держалась за сердце. Она скрестила руки на груди и смотрела на меня с холодным любопытством.
— Егор, — сказала она ледяным голосом, — ты позволишь ей так со мной обращаться?
Он замялся. Я видела, как он мечется между нами. Это было его вечное состояние — между мной и матерью. Он никогда не умел выбирать. Поэтому он просто замирал и ждал, кто перетянет.
Я перетяну.
— Егор, — сказала я, — твоя мать уезжает сегодня. Либо на такси, либо на скорой, либо с тобой в машине. Мне всё равно. Но через час её здесь не будет.
— А если я скажу нет?
— Тогда вы поедете оба.
Он замолчал. Ольга Павловна фыркнула.
— Ой, какая грозная, — сказала она. — Домик купили на мои деньги, между прочим.
— Что? — я повернулась к ней.
— Я сказала: домик купили на мои деньги. Егор у меня занял на первый взнос. Так что это не твоя дача. Это моя.
Я посмотрела на Егора. Он опустил глаза.
— Это правда? — спросила я.
— Мать, зачем ты? — тихо сказал он.
— Правда? — повторила я.
Он молчал. Ольга Павловна улыбалась.
— Ты думала, это вы такие самостоятельные? — сказала она. — Егор ко мне пришёл, сказал: «Мама, Лида хочет дачу, дай денег, мы вернём». Я дала. А ты тут теперь командуешь.
Я перевела дыхание. Внутри всё кипело, но я заставила себя говорить спокойно.
— Хорошо, — сказала я. — Значит, дача твоя. Тогда я сейчас звоню юристу. Мы оцениваем дом, и ты отдаёшь мне половину. Потому что я вложила сюда свои деньги. На ремонт, на мебель, на окна, на крышу. Или ты забыла?
Ольга Павловна перестала улыбаться.
— Какие ещё деньги? — спросила она.
— А вот такие. Чеков у меня нет, но свидетели есть. Егор, например. Он помнит, как мы покупали стройматериалы. Как я платила за доски и краску. Как я отдала свою премию на новые рамы.
— Это другое, — буркнула свекровь.
— Нет, это то же самое. Либо дача общая, и мы делим всё пополам. Либо дача твоя, и ты возвращаешь мне мои вложения. Я согласна на любой вариант. Но жить с тобой под одной крышей я больше не буду.
Я взяла пакет с её вещами, вышла в коридор и поставила его у входной двери.
— Такси приедет через полчаса, — сказала я, глядя на телефон. — Я уже вызвала.
— Ты не имеешь права, — прошептала Ольга Павловна.
— Имею. Потому что я прописана здесь. А вы — нет. Потому что я плачу за электричество и воду. А вы — нет. Потому что это мой дом. Или наш с Егором. Но точно не ваш.
Она посмотрела на сына.
— Егор, ты будешь молчать?
Он стоял у стены, бледный. Я видела, что он хочет что-то сказать, но не может. Потому что любое его слово сейчас станет предательством. Либо меня, либо матери. Он не умел выбирать. И в этом была его главная слабость.
— Мам, — наконец сказал он, — давай ты поедешь домой. На неделю. Отдохнёшь. А потом вернёшься.
— Нет, — сказала я. — Не вернётся.
— Лида!
— Я сказала: без неё. Совсем. Если она вернётся — я уйду. И детей заберу.
Тишина стала такой плотной, что я услышала, как за окном пролетела муха.
— Ты блефуешь, — сказала Ольга Павловна.
— Проверьте.
Она посмотрела мне в глаза. Я не отвела взгляд. Я смотрела прямо, спокойно, как смотрят на человека, которого уже не боятся.
Она отвела первой.
— Егор, — сказала она устало, — помоги собраться.
Он вздохнул. Глубоко, с надрывом. И пошёл в спальню за оставшимися вещами.
Я стояла у двери и смотрела, как они собирают её пакеты. Как она командует: «Возьми с полки крем», «Не забудь тапки», «А где мои таблетки?». Егор молча складывал всё в баул.
Через двадцать минут приехало такси. Я открыла дверь. Ольга Павловна вышла на крыльцо, остановилась и обернулась.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она.
— Уже жалею. Четыре года.
Она села в машину. Егор остался стоять на крыльце.
— Ты как? — спросил он.
— Отлично.
— Ты выставила мою мать.
— Я выставила чужого человека из своего дома.
Он ничего не ответил. Только посмотрел на меня долгим взглядом и ушёл в дом.
Я осталась на крыльце. В руке у меня всё ещё был тот самый пустой пакетик из-под семян. Я разжала пальцы, посмотрела на него, а потом медленно разорвала на мелкие кусочки и бросила в ветер.
Белые клочки полетели в сторону яблонь.
Я подумала: пусть летят. Всё, что было до этого, тоже летит к чёрту.
Я вошла в дом и закрыла дверь.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Я сделала это. Я действительно сделала это. Четыре года я боялась этого момента, а он занял всего полчаса.
В коридоре пахло её духами. Дешёвыми, резкими, с ноткой ванили. Этот запах въелся в стены, в занавески, в половики. Я открыла окно. Пусть выветривается.
Из кухни не доносилось ни звука. Егор ушёл туда после того, как мы вместе стояли на крыльце. Я не слышала ни шагов, ни голоса. Только тишину. Опасную, тяжёлую тишину человека, который собирается с мыслями перед бурей.
Я прошла на кухню. Егор сидел на табурете, на том самом, где только что сидела его мать. Он смотрел в одну точку на стене, где висело моё полотенце с вышивкой. Руки он положил на колени и не двигался.
— Ты как? — спросила я. Голос прозвучал хрипло.
Он не ответил.
— Егор.
— Я слышу.
— Ты злишься.
Он поднял на меня глаза. В них не было злости. Было что-то другое — усталость, боль, растерянность.
— Я не знаю, что я чувствую, — сказал он. — Я только что видел, как моя жена выгоняет мою мать. На улицу. Как чужую.
— Она вела себя как чужая.
— Она старый человек.
— Старый человек не ворует чужие вещи и не врёт про сердце.
Он замолчал. Я села напротив него, за стол. Между нами лежала моя разорванная упаковка от семян — нет, я уже порвала её на крыльце. Между нами лежала пустота.
— Ты знал про деньги? — спросила я.
— Какие деньги?
— Про первый взнос. Что она дала тебе взаймы.
Егор поморщился, будто я задела больное место.
— Это было давно. Мы вернули.
— Когда?
— В прошлом году. Я отдал ей всю сумму.
— И ты не сказал мне?
— А зачем? Ты бы начала психовать. Сказала бы, что она теперь имеет право на дачу. А она не имеет. Мы вернули долг.
— Тогда зачем она это сказала?
— Чтобы тебя задеть. У неё это хорошо получается.
Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек сидел напротив меня, мой муж, отец моих детей. Но между нами будто выросла стена. Не сегодня. Она росла четыре года.
— Егор, — сказала я тихо. — Ответь честно. Ты считаешь, что я поступила неправильно?
Он долго молчал. Потом покачал головой.
— Я считаю, что ты могла сделать это мягче.
— Мягче? Я четыре года делала мягче. Я проглатывала её хамство. Я улыбалась, когда она критиковала мою стряпню. Я молчала, когда она говорила Лене, что та толстая. Я не устраивала скандалов, когда она перекапывала мои клумбы под свой ненавистный укроп. Сколько ещё мягче, Егор?
— Я не говорю, что ты не права. Я говорю, что ты могла не выгонять её в тот же вечер. Дать время. Поговорить спокойно.
— Со спокойными людьми можно говорить спокойно. С твоей матерью — нет. Она понимает только силу.
Он встал. Прошёлся по кухне, задел плечом висячую полку. Ложки звякнули.
— Ты поставила меня перед фактом, — сказал он. — Ты не спросила меня. Ты просто вышвырнула её вещи и вызвала такси. А я стоял и молчал. Как последний тряпка.
— Ты всегда молчишь, Егор. В этом проблема.
Он обернулся.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я хочу сказать, что ты уже четыре года не вступаешься за меня. Когда она врёт — ты молчишь. Когда она врёт про семена — ты говоришь «купим новые». Когда она врёт про сердце — ты бежишь за таблетками. Ты всегда на её стороне. Даже когда она не права.
— Я не на её стороне.
— А на чьей? Моей? Докажи.
Он замер. Я смотрела ему в глаза и ждала. Секунда. Другая. Третья.
— Ты невыносима, — сказал он тихо.
— Это не ответ.
— Это весь ответ.
Он вышел из кухни. Я услышала, как он поднялся на второй этаж, где была спальня. Хлопнула дверь. Потом тишина.
Я осталась сидеть одна. На столе стояла его кружка с недопитым чаем. Чай давно остыл. Я взяла кружку, вылила в раковину и поставила в мойку.
Из коридора послышались шаги детей. Лена и Коля стояли в дверях, оба бледные, оба с широко открытыми глазами.
— Мам, — сказала Лена тихо. — Бабушка уехала?
— Да.
— Насовсем?
— Не знаю. Посмотрим.
— А папа злой, — добавил Коля. — Мы слышали, как он дверью хлопнул.
Я подошла к детям, обняла их обоих сразу. Коля ещё маленький, он прижался и спросил: «Мама, ты плакала?». Я сказала: «Нет, я просто устала». Лена ничего не спросила. Она уже большая, она всё поняла сама.
— Идите на веранду, — сказала я. — Я сейчас приду. Будем пить чай с печеньем.
— А папа? — спросил Коля.
— Папа пока отдохнёт.
Дети вышли. Я осталась на кухне одна. Посмотрела в окно. На улице темнело. Летний вечер опускался на сад, яблони отбрасывали длинные тени. Где-то в траве стрекотал кузнечик. Я подумала: это тот самый звук, ради которого я всё затеяла. Тишина. Покой. Трава под босыми ногами.
Но внутри не было покоя. Была тревога.
Я поднялась на второй этаж. Дверь в спальню была закрыта. Я постучала.
— Егор.
Молчание.
— Егор, открой.
— Оставь меня, — донёсся глухой голос.
— Мы не закончили.
— Закончили. Ты сделала свой ход. Я сделаю свой потом.
— Что это значит?
Ничего не ответил. Я постояла у двери, потом повернулась и спустилась вниз.
Я не знала, что делать дальше. Часть меня хотела взять детей и уехать в город, прямо сейчас. Другая часть говорила: нет, это твой дом, ты его отстояла, не беги. Я выбрала второе.
Я заварила свежий чай, взяла пачку печенья и вышла на веранду. Дети сидели за длинным столом. Лена листала телефон. Коля крутил в руках машинку.
— Чайник горячий, — сказала я. — Наливайте сами.
— Мам, — Лена отложила телефон. — А бабушка правда больше не приедет?
— Я не знаю, дочка. Я сказала, что не хочу, чтобы она приезжала.
— А папа что скажет?
— Папа расстроен.
— Он всегда расстроен, когда бабушка плачет, — заметил Коля.
— Бабушка умеет плакать, когда ей это выгодно, — сказала я. И тут же пожалела. Не надо говорить детям плохо о бабушке. — В общем, не важно. Как вы? Не испугались?
— Немного, — признался Коля. — Ты громко кричала.
— Я больше не буду кричать. Обещаю.
Лена смотрела на меня внимательно, как смотрят только подростки — с подозрением, но с любовью.
— Ты правильно сделала, мам, — сказала она тихо. — Бабушка действительно достала.
— Лена, не надо так говорить.
— Но это правда. Она всегда лезет не в своё дело. И папа перед ней трясётся.
— Папа её сын. Он её любит.
— А тебя он разве не любит?
Я не ответила. Потому что сама не знала ответа.
Мы пили чай на веранде. Стемнело окончательно. Я зажгла свечу в стеклянном фонарике. Коля рассказал, что сегодня нашёл в траве жука-оленя, но не поймал, потому что испугался. Лена сказала, что завтра хочет поехать в город к подруге. Я кивнула.
Через час дети ушли смотреть телевизор в гостиную. Я осталась одна. Свеча догорала. В доме было тихо. Егор всё ещё не выходил из спальни.
Я взяла телефон. На экране высветилось несколько пропущенных — всё от одного номера. Ольга Павловна звонила, пока я сидела на веранде. Я не слышала. Она оставила голосовое сообщение.
Я колебалась. Потом нажала прослушать.
«Лида, — голос свекрови был спокойным, даже ласковым. — Ты меня выгнала, и это твоё право. Но ты подумай: ты выгнала бабушку своих детей. Они будут помнить. И ты для них навсегда останешься той, кто разлучил семью. Спи спокойно».
Я закрыла сообщение. Не стала перезванивать. Не стала писать. Я просто положила телефон на стол экраном вниз.
— Провокация, — сказала я вслух. — Не поддавайся.
Но внутри засела заноза. А вдруг она права? Вдруг дети правда будут помнить не то, как она врала про сердце, а то, как я выставила её вещи в пакете? Вдруг Егор никогда мне этого не простит? Вдруг я разрушила семью из-за каких-то семян?
Нет. Не из-за семян. Из-за себя. Из-за своего права быть хозяйкой в своём доме.
Я задула свечу. Пошла в дом, проверила, заперта ли входная дверь. На кухне всё ещё лежал на столе мой свитер — тот самый, серый с оленями. Я взяла его, сложила и убрала в шкаф. В свой шкаф.
Перед сном я зашла к детям. Коля уже спал, раскинув руки. Лена читала под одеялом с фонариком.
— Выключи, глаза испортишь, — сказала я.
— Мам, — она отложила книгу. — А если папа уедет к бабушке?
— Не уедет.
— А если?
— Тогда мы останемся здесь. Втроём.
— А дача?
— Дача наша.
Она помолчала, потом кивнула.
— Ладно. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, дочка.
Я выключила свет и вышла.
В спальне на втором этаже свет не горел. Я открыла дверь. Егор лежал на кровати, отвернувшись к стене. Я разделась, легла рядом. Между нами оставалось пустое пространство — сантиметров тридцать, но казалось — пропасть.
— Егор, — прошептала я.
— Мм.
— Я тебя люблю.
Он не ответил. Я лежала и смотрела в потолок. Где-то на чердаке скреблась мышь. За окном ухал филин. Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Не получалось.
Я думала о том, что будет завтра. Егор может уехать. Может позвонить матери. Может обвинить меня в жестокости. А может, наоборот, обнять и сказать: «Ты была права». Я не знала. И это незнание было хуже любого скандала.
Под утро я всё же уснула. Мне приснилась наша веранда, длинный стол, и за ним сидит Ольга Павловна в своём халате с лилиями. Она улыбается и держит в руке пустой пакетик. Я просыпаюсь. Рядом никого нет.
Часы показывали половину восьмого. Егора в постели не было. Я встала, надела халат и спустилась вниз.
На кухне никого. На веранде никого. Я выглянула на улицу. Машина стояла на месте.
Я заглянула в гостиную. Дети спали на диванах — видимо, смотрели кино до глубокой ночи.
Егора нигде не было.
Я нашла его в бане. Он сидел на лавке, одетый, в куртке, хотя утром было тепло. В руке он держал телефон. Увидев меня, он убрал его в карман.
— Доброе утро, — сказала я.
— Доброе.
— Ты звонил матери?
— Да.
— И что она?
— Сказала, что ты чудовище. И что я должен выбрать.
Я села рядом с ним на лавку. Пахло сырым деревом и старой золой.
— И что ты выбрал? — спросила я.
Он долго молчал. Я не торопила.
— Я выбрал подумать, — наконец сказал он. — Я уезжаю в город. На пару дней. Мне нужно побыть одному.
— А дети?
— Дети остаются с тобой. Ты хорошая мать.
— А муж? — спросила я тихо.
Он посмотрел на меня. В его глазах я увидела слёзы. Впервые за много лет.
— Не знаю, Лида. Честно. Не знаю.
Он встал и вышел из бани. Я слышала, как хлопнула дверь машины, как завелся мотор. Как колёса зашуршали по гравию.
А потом тишина. Та самая тишина, которую я так хотела.
Но почему-то она не приносила облегчения.
Я вышла на крыльцо. Машина уже скрылась за поворотом. Яблони стояли зелёные, тяжёлые от ещё не поспевших плодов. Где-то в траве снова стрекотал кузнечик.
Я подумала: вот оно. Моя дача. Моя веранда. Моя тишина.
Но внутри было пусто.
Я вернулась в дом. Дети ещё спали. Я поставила чайник, достала из шкафа свою кружку — ту, которую Ольга Павловна не любила, потому что на ней было написано «Моя дача — мои правила». Я давно её купила, но боялась достать при свекрови.
Сегодня я пила из неё чай. Горьковатый, крепкий, почти чёрный.
Телефон пиликнул. Сообщение от Егора: «Я доехал. Мать в порядке. Я в квартире. Не волнуйся».
Я написала: «Хорошо».
И больше ничего.
Я сидела на веранде одна, смотрела на сад и думала: что дальше? Как жить дальше, если ты выиграла битву, но проиграла войну?
Ответа не было.
И вдруг я услышала шаги. Лена стояла в дверях, заспанная, с всклокоченными волосами.
— Мам, папа уехал?
— Да. На пару дней.
— А бабушка вернётся?
— Нет. Я не пущу.
Лена подошла, села ко мне на колени, как в детстве. Она уже большая, почти с меня ростом, но всё равно уместилась.
— Ты молодец, мам, — сказала она. — Я бы на твоём месте давно её выставила.
Я обняла её и заплакала. Впервые за этот день. Впервые за этот год. Я плакала тихо, чтобы не разбудить Колю, чтобы не пугать Лену.
А она гладила меня по голове и повторяла:
— Всё будет хорошо. Вот увидишь.
Я хотела ей верить. Но в груди всё ещё сидел холод. И он не уходил.
Я не знаю, сколько мы так просидели на веранде. Лена обнимала меня за плечи, я плакала, а потом слёзы кончились. Я вытерла лицо подолом футболки и посмотрела на дочь. Она улыбнулась — той улыбкой, которая делает родителей сильнее.
— Иди разбуди брата, — сказала я. — Завтрак готовлю.
Лена кивнула и ушла. Я осталась одна. Чайник остыл. Я включила его снова, достала из холодильника творог, сметану, ягоды с собственного куста. Надо было что-то делать. Готовить. Убирать. Жить.
Дети пришли на кухню заспанные, но бодрые. Коля сразу спросил: «А папа где?». Я сказала: «Уехал в город по делам, скоро вернётся». Он не поверил, но не стал спорить. Лена молчала. Мы позавтракали. Я сделала вид, что всё нормально.
Потом я отправила детей в сад — собирать ягоды для компота. Сама осталась на кухне, мыть посуду. Тёплая вода лилась на руки, я смотрела в окно на яблони и думала. Думала о том, что будет дальше.
Если Егор не вернётся — что тогда? Дача останется мне? У нас ипотека? Нет, ипотеки не было. Был первый взнос от свекрови, который мы вернули. Были мои деньги на ремонт. Но юридически дача оформлена на нас двоих. Разводиться? Я не хотела разводиться. Я хотела, чтобы он очнулся. Чтобы увидел наконец, что его мать — не святая. Чтобы встал на мою сторону.
Но я знала Егора. Он всегда выбирал путь наименьшего сопротивления. А с матерью ссориться тяжелее, чем со мной. Потому что мать умеет давить на жалость. А я — нет. Я умею только говорить прямо.
Я выключила воду. Вытерла руки. Взяла телефон.
Сообщений от Егора не было. Я сама не стала писать. Решила: пусть подумает. Может быть, впервые в жизни подумает по-настоящему.
День тянулся медленно. Я помогла детям собрать ягоды. Мы сварили компот. Коля попросил пожарить картошку — я пожарила. Лена ушла в свою комнату слушать музыку. Я сидела на веранде с книгой, но не читала. Смотрела на дорогу.
Машина Егора не появлялась.
Вечером, когда стемнело, я снова зажгла свечу. Дети уснули. Я осталась одна. Тишина была полной — ни машин, ни голосов, только сверчки за окном. Я подумала: это то, ради чего я всё затеяла. Тишина. Покой. Свобода.
Но внутри всё болело.
Телефон пиликнул. Сообщение от Егора. Я открыла. «Я не вернусь завтра. Мне нужно больше времени».
Я не ответила. Просто положила телефон экраном вниз и закрыла глаза.
На следующий день было воскресенье. Дети снова спросили про папу. Я сказала, что он задерживается. Лена посмотрела на меня с жалостью. Коля расстроился. Я предложила пойти на речку — он согласился.
Мы собрались быстро. Я взяла полотенца, воду, бутерброды. Мы пошли по тропинке через поле. Трава была высокой, пахло мятой и ромашкой. Коля бежал вперёд, ловил кузнечиков. Лена шла рядом со мной, молчала.
— Мам, — сказала она на полпути. — А если папа не вернётся?
— Вернётся.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он любит тебя и Колю.
— А тебя?
Я промолчала. Лена вздохнула. Мы дошли до реки. Вода была тёплой, почти парной. Коля сразу полез купаться. Лена села на берегу, задумалась.
Я смотрела на воду и думала о том, что жизнь — это не только любовь. Это ещё и терпение. И границы. И умение сказать «нет». Я научилась говорить «нет» свекрови. Теперь надо научиться говорить «да» самой себе.
Мы вернулись с реки к обеду. На крыльце меня ждал сюрприз. На ступеньке лежал пакет. Обычный белый пакет, завязанный узлом. Я огляделась — никого. Дети тоже удивились.
Я развязала пакет. Внутри лежала банка варенья. Смородинового. Сверху — записка. Я развернула её. Почерк был незнакомый, округлый, аккуратный.
«Соседи. Примите угощение. Мир вашему дому».
Я улыбнулась. Вот оно. То, ради чего мы покупали дачу. Добрые соседи. Ягодные кусты. Варенье в подарок.
— Мам, а кто это? — спросил Коля.
— Соседи, наверное. С того участка.
— А почему они не постучали?
— Не захотели мешать.
Я унесла банку в дом. Поставила на полку. Смородиновое варенье — любимое Егора. Я подумала: может, оставить ему, когда вернётся? Или съесть самой?
Оставила.
Прошёл ещё один день. Понедельник. Егор не звонил. Я не звонила. Дети начинали беспокоиться. Коля спросил, не бросил ли нас папа. Я сказала: нет, папа просто отдыхает.
А сама не знала.
Вечером я сидела на веранде и вдруг услышала шаги. Калитка скрипнула. Я встала. Сердце забилось быстрее.
На дорожке стоял Егор. Один. Без сумок. Без пакетов. Просто он, усталый, заросший щетиной, с тёмными кругами под глазами.
— Можно войти? — спросил он.
— Это твой дом, — ответила я.
Он поднялся на крыльцо, остановился напротив меня.
— Я много думал, — сказал он. — Три дня.
— И что надумал?
— Что ты была права.
Я ждала продолжения. Он молчал.
— И всё? — спросила я.
— Не всё. Я поговорил с матерью. По-настоящему. Сказал ей, что если она хочет нас видеть, то должна уважать наши границы. Твои границы. Она расплакалась. Но я не отступил.
— Ты?
— Я. Впервые в жизни. Знаешь, это было трудно.
— Я знаю.
Он шагнул ко мне.
— Я люблю тебя, Лида. Прости, что молчал, когда надо было говорить. Прости, что не защищал. Прости, что мать… В общем, прости.
Я смотрела на него. В его глазах не было слёз. Была усталость. Но была и решимость.
— А как же твоя мать? — спросила я. — Она теперь не приедет?
— Будет приезжать. Но только когда мы пригласим. И только на выходные. Я снял ей квартиру в городе. Отдельную. Недалеко от нас.
— Ты снял квартиру?
— Да. На свои деньги. Из премии.
Я не знала, что сказать. Это был не тот Егор, которого я знала. Этот Егор принимал решения. Этот Егор не ждал, кто перетянет. Этот Егор выбрал.
— А дети? — спросила я. — Они скучали.
— Я поговорю с ними. Сейчас.
Он прошёл в дом. Я слышала, как он обнимал Колю, как Лена что-то тихо сказала ему, как он ответил. Потом всё стихло.
Он вышел на веранду. Сел рядом со мной.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь будем жить, — сказала я. — По-новому.
— Без мамы?
— Без мамы в нашем доме. Но не без мамы в нашей жизни. Она бабушка. Дети её любят. Но отныне — моя территория. Мои правила.
— Какие правила?
— Первое: никто не трогает мои вещи без спроса. Второе: никто не критикует мою стряпню и мои цветы. Третье: никто не воспитывает моих детей без меня. И четвёртое: никаких халатов на банной двери.
Он усмехнулся.
— А если я захочу повесить халат на банную дверь?
— Твой халат — пожалуйста. Её — нет.
Он взял меня за руку.
— Договорились.
Мы сидели на веранде, держались за руки, и смотрели в тёмный сад. Яблони шелестели листьями. Где-то лаяла собака. Сверчки стрекотали.
— Я скучал, — сказал он.
— Я тоже.
— Не звонила.
— Ты тоже.
— Гордые оба.
— Дураки оба.
Он засмеялся. Впервые за эту неделю. Я тоже улыбнулась.
Потом мы пошли в дом. Дети уже спали. Мы легли в постель. Он обнял меня. Я прижалась к нему и закрыла глаза.
— Егор, — прошептала я.
— Мм?
— А семена? Те, что мать выбросила?
— Забудь.
— Не могу.
— Я куплю новые.
— Редкие не купишь.
— Тогда я найду. Обещаю.
Я уснула у него на плече. Мне ничего не снилось.
Утром я проснулась от запаха кофе. Егор уже встал. Я вышла на кухню. Он сидел за столом, пил из своей кружки. На столе лежал конверт.
— Что это? — спросила я.
— Пришло сегодня. Почтальон принёс. На твоё имя.
Я взяла конверт. Обратного адреса не было. Я открыла его. Внутри — маленький пакетик с семенами. Рукописная надпись: «Томат “Дальневосточный сюрприз”. Всхожесть — 95%». И записка: «Наташка передала. Сказала, что везла в ручной клади. Опять».
Я замерла.
— От кого? — спросил Егор.
— Не знаю. Наташка сейчас на Дальнем Востоке. Она улетела неделю назад. Вернётся только через месяц.
— Может, отправила посылкой?
— Конверт пришёл из нашего города. Штемпель местный.
Егор подошёл, посмотрел на пакетик.
— Странно, — сказал он.
Я перечитала записку. Почерк был не Наташкин. Наташка пишет крупно, с нажимом. Здесь же буквы мелкие, аккуратные, почти ученические. Я показала Егору.
— Не её почерк, — сказала я.
— Может, кто-то другой отправил.
— Кто?
Он пожал плечами.
Я посмотрела на пакетик. Потом на дверь. Потом на окно.
— Твоя мать была здесь вчера? — спросила я.
— Нет. Я её не привозил.
— А одна могла приехать?
— Ключи я забрал. У неё нет ключей.
Я молчала. Вертела пакетик в руках.
— Может, соседи? — предположил Егор. — Те, что варенье принесли.
— Откуда у соседей семена с Дальнего Востока?
— Не знаю.
Я открыла ящик, где хранила свои пакетики. Тот самый, пустой, из первой главы, лежал на месте — я его не выкидывала, оставила на память. Я положила новый пакетик рядом. Закрыла ящик.
— Что ты думаешь? — спросил Егор.
— Я думаю, что устала загадывать, — сказала я. — Кто-то положил. Спасибо ему. Неважно кто.
— Даже если это мать?
— Даже если. Значит, она поняла. Или не поняла, но сделала шаг. Я не буду проверять. Не буду звонить. Не буду спрашивать.
— Почему?
— Потому что если я начну расследование, то снова войду в этот круг. А я вышла. Навсегда.
Он обнял меня.
— Ты сильная, — сказал он.
— Нет. Я просто устала быть слабой.
Мы позавтракали. Дети проснулись, обрадовались папе. Коля повис на нём, Лена сделала вид, что ей всё равно, но я видела, как она улыбается. День начался обычно: завтрак, сборы, планы.
Я вышла на крыльцо. Пакетик с семенами я положила в карман. Не в ящик. Пусть будет при мне.
Я посмотрела на яблони. На траву. На небо.
Вдруг из-за калитки выглянула соседка — тётя Зина с соседнего участка.
— Лида, привет! — крикнула она. — Как ты? Говорят, у вас гости были?
— Были, — сказала я. — Уехали.
— А варенье получили?
— Получили. Спасибо большое.
— Не за что. Я ещё напеку, принесу.
Она ушла. Я смотрела ей вслед. И подумала: а может, и семена от неё? Может, у неё родственники на Дальнем Востоке? Может, она хотела сделать приятное?
Я никогда не узнаю. И не хочу узнавать.
Егор вышел на крыльцо, встал рядом.
— Ты чего задумалась?
— Так. О жизни.
— О чём именно?
— О том, что иногда не надо знать всего. Иногда достаточно просто принять.
Он ничего не понял, но кивнул. Мы пошли в дом. Дети собирались на речку. Я взяла полотенца, воду, бутерброды. Всё как вчера. Но сегодня всё было иначе.
Потому что сегодня я знала: я справилась. Я отстояла свою дачу. Свою веранду. Свою тишину. Свою жизнь.
А пустой пакетик из-под семян, с которого всё началось, я выбросила. В мусор. Окончательно и бесповоротно.
Вместе с ним вылетело и всё, что было до. Обиды. Страхи. Сомнения.
Мы пошли на речку. Коля бежал впереди. Лена включила музыку в телефоне. Егор взял меня за руку.
— Слушай, — сказал он. — А может, посадим эти семена? Те, что пришли?
— Посадим, — сказала я. — Вместе.
— Я помогу.
— Ты всегда помогаешь. Когда не мешаешь.
Он рассмеялся. Я тоже.
Трава шуршала под ногами. Пахло смородиновым листом. Июльским утром. Счастьем.
Я подумала: вот оно. То, ради чего я всё затеяла. Четыре года назад.
И оно того стоило.