Предыдущая часть:
Вера, уставшая от бесконечного одиночества, от въевшейся в душу боли и вечной, изматывающей борьбы за выживание, сдалась. Она поверила в эту красивую, такую желанную иллюзию и кивнула, позволяя надеть на свой палец скромное, тонкое колечко, искренне полагая в ту минуту, что в лице Андрея наконец-то обрела свою тихую, надёжную гавань, где можно укрыться от всех штормов. Сжимая край холодного, влажного одеяла в темноте спальни, Вера беззвучно плакала, глотая горькие, солёные слёзы, которые текли по щекам и капали на подушку. Когда-то, много лет назад, она пожертвовала своей жизнью, своим женским счастьем, своей единственной любовью, чтобы спасти любимого человека. А теперь, когда сама оказалась на краю пропасти, когда её жизнь и жизнь её сына висели на волоске, спасать её было совершенно некому.
На следующее утро, дождавшись, пока муж уйдёт на работу — он хлопнул дверью, даже не попрощавшись, — Вера быстро, но тщательно собрала Егора. Ей нужно было выйти из дому, проветрить голову и составить хоть какой-то план действий, потому что сидеть в четырёх стенах и ждать, когда Андрей приведёт свою угрозу в исполнение, было смерти подобно.
— Пойдём, мой маленький, подышим свежим воздухом, — бормотала она, укутывая сына в коляске потеплее и поправляя вязаное одеяльце. — Нам нужно быть сильными, слышишь, мой хороший? Очень сильными.
Они неспешно двигались по дорожкам старого городского парка, посыпанным мелким, хрустящим гравием. Здесь Вера любила гулять ещё студенткой. Весеннее солнце, какое-то бледное и неуверенное, робко пробивалось сквозь ещё голые, чёрные ветви деревьев, не давая никакого тепла. Вера остановилась, чтобы поправить сползший с Егора плед, и её взгляд невольно упал на старую, обшарпанную деревянную скамейку, стоящую чуть поодаль, под развесистой липой. Там сидели двое мужчин, одетых в грязные, рваные лохмотья. Один спал, скрючившись, низко надвинув грязную вязаную шапку на глаза. Второй сидел прямо, неестественно выпрямившись, и бессмысленно смотрел в одну точку перед собой, не замечая ни прохожих, ни голубей, копошащихся у его ног. И при виде этого второго мужчины сердце Веры вдруг забилось где-то у горла, бешено, сумасшедше, готовое выскочить из груди. На неё смотрело лицо её первой, единственной любви. Те же глубокие, запавшие серые глаза, тот же упрямый, мальчишеский разлёт бровей и та же острая, выразительная линия скул. Но он был заросшим густой, неряшливой, давно не знавшей бритвы бородой, одет в чью-то безразмерную, грязную куртку, из прорех которой торчала вата, а в его глазах зияла абсолютная, пугающая, мёртвая пустота, как будто внутри него никого не было.
Не чувствуя под собой ног, словно во сне, Вера опустила ручку коляски и сделала несколько неуверенных, почти падающих шагов навстречу этому призраку из прошлого.
— Дмитрий… — прошептала она пересохшими, потрескавшимися губами, не веря своим глазам. — Дима, это ты?
Мужчина вздрогнул всем телом, как от удара током, и медленно, с видимым трудом, повернул к ней голову. В его взгляде на мгновение мелькнул испуг — дикий, животный испуг загнанного зверя. Но не было ни единой искры узнавания, ни проблеска той прежней нежности, которую она так хорошо помнила.
— Дмитрий, господи, это действительно ты? — слёзы брызнули из её глаз, застилая всё вокруг. — Что с тобой случилось? Как ты вообще здесь оказался? Как ты...
Она протянула руку вперёд, желая коснуться его немытой, заросшей щетиной щеки, убедиться, что это не галлюцинация, не плод её больного воображения. Но мужчина резко, почти агрессивно отшатнулся от неё, вжимаясь в спинку скамейки и закрывая лицо руками, словно она собиралась его ударить.
— Ну что пристала к человеку-то, женщина? — раздался хриплый, простуженный голос. Второй бродяга приподнял свою грязную шапку и с подозрением, недобро прищурившись, уставился на Веру. — Шла бы ты своей дорогой, милая, пока цела. Не видишь, что ли? Пугаешь его, он же у нас нервный.
— А вы его знаете? — Вера резко повернулась к говорившему, чувствуя, как надежда сменяется отчаянием. — Откуда он здесь взялся? Это же Дмитрий Горский, я его знаю, он вообще должен быть сейчас в Европе, он из богатой семьи!
— В Европе? Скажешь тоже, насмешила, — бродяга хрипло, надрывно рассмеялся, обнажив беззубый рот. — Мы его Молчуном прозвали, Молчун и всё. Прибился к нам аккурат перед самым Новым годом, в декабре, когда морозы ударили.
— Почему Молчуном? Он что, говорить не может, что с ним? — в голосе Веры звучала неподдельная боль.
— Да говорить-то он может, когда захочет, только не помнит ни хрена, понимаешь? — бродяга сплюнул на землю и покачал головой. — Мы его за гаражами нашли в сугробе, в луже кровавой, весь избитый был, без сознания. Еле откачали, выходили, как могли. С тех пор вот с нами мыкается по подвалам. Не помнит ни имени своего, ни откуда родом, ничего. Никто, память напрочь потерял, амнезия, наверное.
Вера снова перевела взгляд на Дмитрия, на этого несчастного, опустившегося человека, сидящего на скамейке в лохмотьях.
— Дима, это я, Вера, твоя Вера, — она говорила медленно, глотая слёзы, почти по слогам. — Турбаза, помнишь? Лёд, щенок, который тонул в полынье. Ты прыгнул его спасать. Попробуй вспомнить, ну пожалуйста, вспомни хоть что-нибудь.
Услышав её надрывный, почти истеричный голос, мужчина снова зажмурился и закрыл уши руками, замотал головой из стороны в сторону, как будто отгоняя навязчивый, болезненный кошмар. Его лицо исказила глубокая, мучительная гримаса страха. Увидев пристальное внимание к своей персоне, он резко, неловко вскочил со скамейки, едва не упав.
— Не надо… — глухо, с болезненной хрипотцой выдавил он из себя первое слово, которое от него услышала Вера. — Не трогайте меня… Я не знаю вас… Уходите.
Он развернулся и, сильно прихрамывая на правую ногу, бросился наутёк вглубь парка, скрываясь за густыми, ещё голыми кустами сирени.
— Дмитрий, стой, подожди, не уходи! — крикнула Вера, бросаясь за ним, но тут же остановилась, услышав позади громкий, испуганный плач проснувшегося от её крика Егора.
— Ну вот, напугала парня до смерти, — недовольно проворчал второй бродяга, натягивая шапку обратно на глаза. — Психованная какая-то, ей-богу. Иди лучше к своему ребёнку, мать. Нет тут никаких твоих Дмитриев, ты обозналась.
Вера стояла посреди пустынной, серой аллеи, тяжело дыша, как после долгого, изнурительного бега. Сырой, холодный ветер обдувал её мокрое от слёз лицо. Она смотрела на качающиеся, голые ветви кустов, за которыми только что исчез человек с лицом из её прошлого, и чувствовала, как реальность ускользает из-под ног.
— Этого просто не может быть, — лихорадочно, сбивчиво зашептала она сама себе, хватаясь обеими руками за голову, как будто пытаясь удержать её от разрыва. — Он же наследник огромной империи, богат как Крёз, наверняка женат на какой-нибудь принцессе и живёт за границей в своё удовольствие. Как он мог оказаться бродягой на улицах родного города?
Паника начала сжимать горло ледяными, цепкими пальцами. Ужасающая, чудовищная мысль пронзила её сознание, как раскалённая игла: «А что, если Андрей прав? Что, если я действительно схожу с ума? Утюг, ключи в холодильнике, открытая дверь… А теперь я ещё вижу призраков из прошлого, которые на самом деле не существуют. А может быть, и вчерашний разговор по радионяне мне тоже померещился? Вдруг это просто игра моего больного, воспалённого воображения, очередной симптом послеродового психоза?»
Она медленно, словно столетняя старуха, вернулась к коляске и взяла плачущего сына на руки, крепко, до боли прижимая его к своей груди, чувствуя, как бьётся его маленькое сердечко. Сомнения разрывали её изнутри, словно два огромных зверя, терзая душу в клочья и грозя окончательно свести с ума. Но где-то в самой глубине, на самом дне её измученного сознания, сквозь страх и отчаяние, уже зарождалась тихая, но отчаянная потребность докопаться до истины любой ценой, чего бы это ни стоило.
Вдоволь нагулявшись по парку и немного успокоив бешено колотящееся сердце, Вера поняла, что замёрзла до костей. Егор мирно спал в коляске, укутанный в тёплое одеяльце, но вот её тонкое, драповое пальтишко, купленное ещё на студенческие деньги, совершенно не грело и пропускало каждый порыв ветра. Ноги сами собой, на автомате, вывели её на знакомую улочку в центре. Вера подняла глаза и замерла как вкопанная. Перед ней светилась уютная, манящая вывеска маленького кафе «Старый клён». Здесь они когда-то, десять лет назад, часами сидели с Дмитрием, пили дешёвый чай с лимоном и мечтали о будущем — о доме у моря, о путешествиях, о детях. Внутри что-то дрогнуло, и она, повинуясь внезапному порыву, неуверенно толкнула тяжёлую стеклянную дверь. Колокольчик над входом звякнул точно так же, как и десять лет назад, издав тот же мелодичный, серебряный звон. Запахло корицей, свежей, только что испечённой выпечкой и молотым кофе — запах её юности, запах счастья, которого больше не было.
Вера прошла к дальнему столику в самом углу, чтобы никто не мешал, припарковала коляску с Егором рядом и тяжело, как после долгой дороги, опустилась на мягкий, продавленный диванчик.
— Добрый день! Вы уже выбрали что-нибудь или подсказать? — к ней подошла молоденькая, весёлая официантка с блокнотом в руках.
— Здравствуйте, — тихо, почти шёпотом ответила Вера, чувствуя, как голос садится. — Мне, пожалуйста, чёрный чай и стакан кипятка, чтобы подогреть детское питание для малыша.
— Хорошо, конечно, минутку, — улыбнулась официантка и упорхнула по своим делам.
Вера прикрыла глаза и устало помассировала виски кончиками пальцев. В голове всё ещё стояло лицо того бродяги из парка — измождённое, заросшее, с пустыми глазами. «Дима, ну неужели это всё-таки ты? Что с тобой сделали, кто тебя так?» Мысли крутились по замкнутому, бесконечному кругу, грозя окончательно свести её с ума. И вдруг, сквозь шум кафе и звон посуды, она услышала твёрдые, уверенные, чеканные шаги. Кто-то остановился прямо возле её столика.
— Простите, здесь не занято? Разрешите присесть? — раздался глубокий, бархатный, до боли знакомый мужской голос, от которого у Веры перехватило дыхание.
Она резко распахнула глаза. Перед ней стоял высокий, широкоплечий мужчина в дорогом, явно итальянском пальто, с идеальной, безупречной осанкой, которую может дать только долгая военная служба или занятия спортом с детства. Лицо его было гладко выбрито, от него пахло дорогим, сдержанным парфюмом и свежестью. В глубоких, пронзительных серых глазах светились ум, спокойная уверенность и несгибаемая воля. На правой щеке виднелся тонкий, едва заметный белый шрам, которого раньше не было. Это был Дмитрий — настоящий Дмитрий, не тот измождённый, сломленный жизнью бродяга в лохмотьях, а сильный, успешный, уверенный в себе мужчина, каким она его всегда и представляла.
— Дима… — Вера вскочила с места так резко, что едва не опрокинула стакан с сахарницей. — Как это… Господи, Дима… Я же только что… Я видела тебя в парке…
— Вера? Боже мой… Вера, это правда ты? — он смотрел на неё так, словно увидел призрака, выходца с того света. — Десять лет ведь прошло… Я не понимаю… Ты здесь живёшь? Что с тобой?
Она попятилась назад, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. Колени предательски задрожали, подкашиваясь.
— Я только что, каких-то полчаса назад, видела тебя в парке, там, у старых лип, — голос её срывался на шёпот. — Ты был в грязной одежде, ты убежал от меня, ты меня не узнал, сказал, что не знаешь меня.
— В парке? О чём ты говоришь, Вера? — он нахмурился, и его лицо стало серьёзным, сосредоточенным. — Я только что прилетел из долгой командировки, прямо из аэропорта. Вот, решил заехать в наше любимое кафе, на старую память, кофе выпить.
Дмитрий сделал шаг к ней, и его взгляд стал тревожным, внимательным. Он мгновенно оценил её состояние: болезненную бледность, тёмные, глубокие круги под глазами, дрожащие, нервные руки. За эти долгие годы разлуки он прошёл службу в горячих точках, открыл своё частное элитное детективное агентство и научился читать людей, как открытые книги, с первого взгляда.
— Вера, посмотри на меня внимательно, успокойся, — он осторожно взял её за плечи, чувствуя, как она дрожит. — Ты вся дрожишь, ты бледная как мел. Кто тебя так напугал? Что случилось?
— Я схожу с ума, Дима, — её губы задрожали, и она едва сдерживала рыдания. — Мой муж говорит, что я сумасшедшая, что у меня послеродовая депрессия, и, кажется, он абсолютно прав. Я совсем недавно, каких-то полчаса назад, видела твою точную копию, абсолютно твоего двойника, который сидел на скамейке в парке...
— Тише, тише, не надо здесь, — Дмитрий шагнул к ней, взял за плечи (крепко, но осторожно), заглянул в глаза и сказал: — Никаких пустых разговоров в таком месте. Собирайся, Вера, немедленно.
— К-куда? — всхлипнула она, чувствуя, как в ней просыпается надежда.
— Подальше отсюда, в безопасное место, — твёрдо сказал он. — Я вас забираю. Моя машина стоит прямо у входа.
— Но Андрей, мой муж… — в панике зашептала Вера, хватаясь за коляску с Егором. — Он же придёт, хватится нас… И ты... ты же, наверное, женат, у тебя семья…
— Я в разводе, и это долгая история, — отрезал Дмитрий, беря коляску одной рукой и поддерживая Веру за локоть другой. — Но сейчас не будем об этом. Поехали со мной, Вера. Пожалуйста.
Через полчаса они уже въезжали в закрытый элитный посёлок, где за высоким забором росли вековые сосны и стояли охраняемые коттеджи. Загородный дом Дмитрия оказался огромным, двухэтажным, с панорамными окнами и ухоженным садом. Внутри было светло, чисто и пахло деревом и тишиной. Дмитрий сам занёс спящего Егора в гостевую спальню, осторожно, как самую большую драгоценность, укрыл его мягким флисовым пледом, а затем вывел Веру в просторную гостиную, где в камине весело потрескивали дрова, разгоняя сырость и холод.
— Присядь вот здесь, поближе к огню, — он усадил её в глубокое кожаное кресло и вложил в её руки большую кружку с горячим сладким чаем, от которого пахло мёдом и травами. Сам сел напротив, в такое же кресло, и, не сводя с неё внимательного, серьёзного взгляда, спросил: — А теперь, Вера, рассказывай мне всё. С самого начала, ничего не упуская, подробно. Что происходит в твоей жизни, от кого ты дрожишь как осиновый лист?
Продолжение :