– Аль, мне нужен новый объектив. Семьдесят пять.
Радомир сказал это так, как другие просят передать соль за столом. Между прочим. Не отрываясь от телефона.
Я только что вошла в квартиру. Пальто ещё висело на моих плечах, в одной руке – пакет из «Перекрёстка», в другой – ключи. Радомир развалился на диване в гостиной, забросив ноги в носках на подлокотник.
– Семьдесят пять чего? – спросила я, хотя прекрасно поняла.
– Тысяч. Это профессиональная оптика. Без неё я не художник, я любитель.
Я опустила пакет на пол у порога. В пакете звякнула банка. Восемь лет я так живу. Восемь лет он «ищет себя», а я ищу, на чём бы ещё подрезать.
– Радик, у Артёма в общаге окно вылетело. Послезавтра вставлять.
– Так это же ребёнок. – Он наконец поднял глаза. – А я о работе говорю. Я не размениваюсь на быт, ты же знаешь.
В дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояла соседка снизу, Раиса Львовна, в халате и тапочках.
– Алечка, простите ради бога. У вас опять где-то капает. У меня на кухне с потолка пятно растёт.
– Господи, Раиса Львовна, простите. Сейчас посмотрю.
Я прошла на кухню, не снимая пальто. Под раковиной – лужа. Тонкой струйкой текло из-под сифона. Я подставила миску, вызвала по приложению сантехника на завтра. Соседку проводила, извинилась ещё раз.
Радомир за это время не сдвинулся с дивана. Только перевернул телефон экраном вниз.
– Ну что там? – спросил он лениво.
– Сифон. Завтра починят.
– Молодец, солнце. Ты у меня умница.
Я ушла в спальню, открыла приложение банка. Семьдесят пять тысяч на счёт мужа. Палец завис над кнопкой. И тут я впервые посмотрела не на свой счёт, а на его. Просто из любопытства. Мы же одна семья.
И увидела.
Регулярные переводы. Двадцатого числа каждого месяца. По двадцать тысяч. Получатель – «Благотворительный фонд помощи бездомным животным „Тёплый угол"».
Я открыла историю целиком, пролистала. Двенадцать переводов подряд. Между ними – мои пополнения. Сорок тысяч от меня двадцатого, двадцать тысяч от него фонду двадцать первого. Как часы.
Из коридора донёсся голос Радомира – он говорил по громкой связи, смеялся.
– Ну да, ну да, я вот тоже считаю, что человек обязан помогать тем, кто слабее…
Я положила телефон экраном вниз. Прошла в коридор. Радомир увидел меня, развернулся боком и понизил голос.
Я надела пальто обратно. Взяла ключи.
– Ты куда? – удивился он.
– На воздух.
***
Я дошла до сквера за углом и набрала Лиану.
– Лиан, ты сейчас где?
– В «Шоколаднице» на Тверской. Я ужинаю одна, как королева. А что?
– Я еду.
Я поймала такси у остановки. Водитель попался разговорчивый, рассказывал, как у него зять год без работы сидит, «ищет себя». Я кивала и смотрела в окно. Москва за стеклом светилась витринами, в каждой витрине – манекены чужой красивой жизни. Я почему-то впервые за восемь лет подумала, что у меня нет ни одной фотографии, где я просто стою и улыбаюсь. Радомир – фотограф. У него аппаратура на сто пятьдесят тысяч. А меня он не снимал ни разу.
Через сорок минут я сидела напротив Лианы за столиком у окна. Лиана отодвинула свой салат.
– Аль, у тебя лицо как у бухгалтера, который нашёл в отчёте дыру на миллион.
– Хуже. Я нашла дыру в собственной жизни.
Я показала ей экран телефона. Двенадцать переводов. Лиана взяла телефон, пролистала, отдала обратно.
– Знаешь, что меня удивляет больше всего? Не то, что он на твои деньги живёт. К этому я уже привыкла, ты мне про это плачешься третий год. Меня цепляет, что он на твои деньги ещё и в благодетели играет.
– Может, хорошее дело это. Животные.
– Аль. Хорошее дело – это когда из своего кармана. А когда из чужого, а потом постит – это уже не благотворительность. Это паразитизм с подсветкой.
Она отпила кофе и продолжила:
– Я тебе больше скажу. У меня сестра троюродная вышла за такого же. Пять лет он у неё был «начинающий писатель». А она пахала на двух работах. Знаешь, как закончилось? Он издал книгу за её же деньги, а в благодарностях написал: «Маме, которая верила в меня». Не жене. Маме. Жену вообще не упомянул.
– И что сестра?
– Сестра ушла. Через год вышла за нормального инженера, родила второго. Живут.
В этот момент у меня зажужжал телефон. Незнакомый номер. Я подняла.
– Алло?
– Здравствуйте! А Радомира Сергеевича можно? – Голос молодой, восторженный. – Это Юна из «Тёплого угла».
– Я его жена. Что-то передать?
– Ой, как здорово! Мы как раз обзваниваем гостей. Передайте, пожалуйста, Радомиру Сергеевичу, что мы его очень-очень ждём в субботу на нашем гала-вечере. Мы вручаем ему грамоту «Меценат года», приедет пресса, директор фонда. Пригласительный мы отправили на его почту неделю назад, но он не подтвердил. Дозвониться не можем. Мы волнуемся.
– Передам, – сказала я. – Обязательно передам.
Я положила трубку. Лиана смотрела на меня молча.
– Что? – спросила она.
– Меценат года. В субботу. С прессой.
Лиана медленно поставила свой бокал на стол.
– Ну ты даёшь. У тебя сейчас лицо… ты что-то задумала.
– Пока не знаю. Знаю одно: я туда поеду.
Официант принёс счёт. Я полезла за картой – по привычке, я всегда плачу за двоих. Лиана накрыла мою руку своей.
– Сегодня я. Сядь. Дыши.
Я села обратно. И впервые за вечер выдохнула.
***
Дома Радомир встретил меня в дверях.
– Ты где была?
– С Лианой. Кофе пили.
– Без ужина?
– Без.
Я прошла на кухню, налила воды из-под крана – из того, что подтекал. Радомир маячил за спиной.
– Аль. Я хотел сказать. У меня тут письмо в ящике лежит. Какой-то фонд приглашает на мероприятие. В субботу. Я схожу, наверное.
– Какой фонд?
– Да я даже не помню. «Тёплый» что-то там. Они мне как-то писали, я им однажды кинул копейку, они и привязались.
За восемь лет он привык, что я не проверяю. Восемь лет и сегодня тоже.
– Понятно, – сказала я.
– Схожу, в общем. У них там, наверное, скучища, но всё же.
– Сходи.
Он внимательно посмотрел на меня. Видимо, ждал расспросов. Я обычно расспрашивала. А сегодня – нет. Радомир кашлянул, ушёл в свою комнату с ноутбуком.
Я открыла шкаф и достала тёмно-синее платье, которое не надевала года три. Повесила на плечики, чтобы расправилось. Рядом поставила лодочки с низким каблуком.
***
Утром я приехала в офис на час раньше всех. Села за компьютер и сделала скриншоты всех двенадцати переводов с его карты – с указанием источника пополнения. Моя карта. Распечатала на принтере, разложила по файлику. Файлик убрала в сумку.
В коридоре послышались шаги. Это был Пётр Маркович, наш генеральный, седой и подтянутый, в идеально выглаженной рубашке. Он удивлённо посмотрел на меня.
– Алевтина Викторовна, вы что, ночевали?
– Нет, Пётр Маркович. Просто пораньше приехала. Квартальный поджимает.
– Вы у нас железный человек. – Он покачал головой. – Если бы все так работали. Кофе будете? Я как раз варю.
Я согласилась. Мы пили кофе у него в кабинете, говорили про новый склад в Подольске, про поставщика, который опять задерживает. Пётр Маркович рассказал, как у него дочь второй год пытается развестись с непутёвым зятем, и зять каждый раз приходит мириться с букетом и слезами. «Букет за восемьсот рублей, а долгов на двести тысяч», – вздохнул он. Я кивнула, ничего не сказала. Подумала: значит, не одна я.
В девять пришла Лиана, бросила пальто на спинку стула.
– Ну?
– Беру отгул в субботу. Подменишь по квартальному?
– Подменю. Аль. – Она наклонилась через стол. – Ты только сделай так, как тебе будет легче. Не как правильно. А как тебе потом не стыдно будет.
– А мне уже не стыдно. Мне восемь лет было стыдно. Хватит.
Лиана сняла с себя свой длинный шарф и накинула мне на плечи.
– Замёрзла ты. Руки ледяные.
Я даже не заметила, когда они стали ледяные. Радомир уже лет пять не замечает, что мне холодно. Я для него – чайник, стиральная машина, прибор по обеспечению Радомира Сергеевича.
В обед позвонил Артём из общаги.
– Мам, окно вставили, спасибо. Мам… ты как вообще? Ты странная.
– Я нормально, сынок. Слушай, я в воскресенье к тебе заеду, можно?
– Конечно.
– Мне с тобой надо поговорить.
Артём помолчал в трубку.
– Мам. Мне с тобой тоже надо.
Я опустила трубку в карман пиджака. На экране, под клавиатурой, мигало уведомление от инстаграма. Лиана прислала ссылку на пост Радомира – свежий, утренний.
Фотография лохматого пса. Текст:
«Друзья. Сегодня я опять навестил наших подопечных в „Тёплом углу". Я не люблю говорить о добрых делах вслух – но иногда нужно, чтобы вдохновлять других. Уже больше года я являюсь постоянным меценатом этого замечательного приюта. Если у тебя есть возможность помогать – помогай. Ваш Р.»
Сто восемьдесят семь лайков. Комментарии: «Вы пример для всех мужчин!», «Жене вашей повезло!», «Настоящий мужчина – тот, кто думает не только о себе».
Я закрыла приложение.
***
Зал был украшен воздушными шарами в форме собачьих лап. На сцене – баннер «Тёплый угол – пять лет добра». Гостей человек сто. Дамы в платьях, мужчины в пиджаках, в углу пресса с камерами.
Я вошла одна. Радомир уже стоял в центре небольшой группы, в своём фирменном шарфе-снуде, с фотосумкой через плечо. Что-то рассказывал, его слушали с восторженными лицами.
У столика регистрации меня встретила сама Юна – высокая девушка с рыжим хвостом и блокнотом в руках.
– Здравствуйте. Я супруга Радомира Сергеевича.
– Ой! Я вас по голосу помню! Радомир Сергеевич столько о вас рассказывал! Вы прелесть, что приехали, для него это сюрприз?
– Сюрприз. Юна, можно мне будет сказать пару слов на сцене? Когда будете вручать грамоту.
– Конечно! Семейная поддержка – это самое главное! Я обязательно дам вам микрофон.
Я отошла к стене у колонны. Радомир меня не видел – я стояла за ёлкой в кадке. Внутри – спокойствие. Очень холодное и очень полное.
Заиграла торжественная музыка. Юна поднялась на сцену.
– Дорогие друзья! Сегодня мы хотим поблагодарить человека, без которого многих наших хвостатых подопечных уже не было бы. Радомир Сергеевич, прошу вас!
Радомир пошёл на сцену – медленно, с лёгкой улыбкой, как будто стесняется внимания. Юна протянула ему грамоту в рамке.
– Радомир Сергеевич, за вашу постоянную поддержку, за вашу доброту – примите нашу благодарность и звание «Меценат года».
Аплодисменты. Радомир взял грамоту, прижал к груди.
– Друзья, я не люблю громких слов…
– Юна, – сказала я громко, выходя из-за колонны, – можно мне сейчас?
Все головы повернулись ко мне. Радомир застыл с открытым ртом.
– Ой, конечно! – Юна замахала рукой. – Это супруга Радомира Сергеевича! Поднимайтесь, пожалуйста!
Я поднялась на сцену. Муж смотрел на меня так, как смотрят на человека, у которого внезапно выросла вторая голова.
– Аля, – прошептал он, – ты что тут…
Я взяла микрофон. Зал был большой, акустика хорошая. Мой голос разлетелся по углам сразу, без эха.
– Здравствуйте. Меня зовут Алевтина. Я супруга. Я бы хотела внести небольшое уточнение в эту прекрасную церемонию.
Зал затих. Юна смотрела на меня с улыбкой, ещё ничего не понимая. Кто-то из прессы поднял камеру.
– Все суммы, которые перечислялись фонду с карты моего мужа, – это мои деньги. Каждый рубль. Мой муж не работает уже восемь лет. Он, как сам говорит, не разменивается на быт. Я ежемесячно перевожу ему деньги «на личные расходы». Часть из них он переправляет вам. И регулярно публикует об этом посты у себя в аккаунте.
Я подняла файлик и вытащила распечатки.
– У меня тут все выписки. С его карты, с источником пополнения – моя карта. Так что меценат, которого вы сегодня награждаете, в некотором смысле я. Просто меня зовут не Радомир.
Радомир схватил меня за локоть.
– Алевтина, прекрати, – зашипел он мне в ухо. – Прекрати немедленно. Ты не понимаешь, что делаешь. У меня на тебя кое-что есть. Про Артёма. Ты потом будешь жалеть.
Я мягко высвободила локоть. Про сына? Что он может знать про моего сына, чего не знаю я?
Но это было потом. Сейчас был микрофон.
– Юна, я ни в чём не обвиняю ваш приют. Вы делаете прекрасное дело. Я после этого вечера переведу вам ещё двадцать тысяч от своего имени. Я просто хочу, чтобы все понимали, кого именно вы благодарите.
Я положила микрофон и распечатки на трибуну. Спустилась со сцены. Прошла через зал – через эту тишину, через эти лица. Кто-то отводил глаза. Кто-то смотрел в упор. Женщина в первом ряду тихо сказала: «Господи».
На улице был холодный апрельский ветер, пахло мокрым асфальтом. Я постояла у входа секунду, вдохнула. Ноги ватные, но внутри – так тихо, как не было уже много лет.
Сзади хлопнула дверь зала. Я не обернулась. Шагнула к стоянке такси.
В машине я открыла телефон. Шесть пропущенных от Радомира. Сообщение от Лианы: «Ну что?». Я набрала ей одной строкой: «Сделала. Еду домой».
Лиана ответила через секунду: «Гордиться собой – это не стыдно. Запомни».
Я перечитала её сообщение трижды, пока такси шло по мосту.
***
Радомир пришёл домой через два часа. Я слышала, как он возится в прихожей, как роняет ключи. Вошёл в спальню, сел в кресло у окна. Лицо серое.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю.
– Ты меня уничтожила. При всех. – Он помолчал. – Зачем, Аль? Можно же было дома поговорить.
– Мы дома говорили. Я тебя позавчера спросила. Ты мне сказал, что я против добра.
– Это же фигура речи!
– Это твоя позиция.
Он встал, открыл шкаф, начал кидать вещи в спортивную сумку. Вытащил с антресоли камеру в кофре, пиджак, два свитера. На пороге обернулся.
– А про сына я тебе так и не скажу. Сама узнаешь.
И ушёл к матери.
Я постояла у окна. Из окна было видно, как он садится в такси, как такси уезжает по тёмной улице. Я подумала: восемь лет я его кормила, обувала, оплачивала ему мечты. А вышел он за пять минут. Со спортивной сумкой и кофром.
Я набрала номер сантехника и перенесла визит на следующий вторник. Не было сил ждать его сегодня.
***
В воскресенье утром я поехала в общагу к Артёму. Привезла котлеты в банке, кефир, апельсины. Поднялась на четвёртый этаж, постучала.
Артём открыл в спортивках, с заспанным лицом. Обнял меня одной рукой.
– Заходи, мам.
Комната у него крошечная, на двоих. Соседа не было. Я выложила котлеты на стол, мы сели на разобранную кровать. Артём жевал, не глядя на меня.
– Мам. Я давно хотел тебе сказать.
– Что?
Он встал. Подошёл к шкафу, достал с верхней полки тонкую папку. Раскрыл и положил мне на колени.
Это были фотографии. Десятки. Я, спящая на диване с грелкой под спиной. Я, с распухшими глазами над ноутбуком в час ночи. Я, с пакетами из «Перекрёстка», ставлю их у двери, не сняв пальто. Я, плачу на балконе – не помню даже когда. Снято исподтишка, через дверной проём, с расстояния. Свет, ракурс, печать – всё профессиональное.
– Это отец, – сказал Артём. – Он три года это снимал. Готовил выставку «Невидимая женщина». Без твоего ведома. Говорил, ты – его главная муза, ты вдохновляешь его страданием, и зрителю это надо показать. Я нашёл папку у бабушки в кладовке на прошлой неделе, когда забирал свои книги. Не знал, как тебе сказать.
Я перебирала снимки. На одном из них я спала, прижав к щеке грелку, а на стуле рядом висело пальто – то самое, в котором я хожу в офис каждый день. Восемь лет я была не жена. Я была натура. Материал для проекта о страдании.
– Артём. Папку оставь у себя. Если он спросит – скажи, потерял.
Сын кивнул. Помолчал. Потом сказал тихо:
– Мам. Я тогда был маленький, я не понимал. А сейчас понимаю. Ты не подумай – я с ним говорить больше не буду. Он мне вчера написал, что ты «довела семью». Я не ответил.
Я обняла его. Артём вытянулся за этот год, я ему уже до плеча. Пахло от него каким-то юношеским одеколоном и чуть-чуть пельменями из общаговской кухни.
– Мам. Ты ешь там нормально? Без него?
– Лучше, чем при нём. Не волнуйся.
Я вышла из общаги, села в такси. По дороге домой попросила водителя остановить у цветочного. Купила себе букет жёлтых тюльпанов. Просто так. Я не помню, когда мне в последний раз дарили цветы, и я не собиралась больше ждать, пока кто-нибудь догадается.
Дома поднялась к себе на третий, открыла дверь. Поставила тюльпаны в стеклянную банку – вазы у нас в доме никогда не было, Радомир считал вазы «мещанством». На кухне капало из сифона – сантехник так и не дошёл, я перенесла на следующий вторник. Я подошла, повернула вентиль до упора. Стало тихо.
Перегнула я тогда, на сцене? Или правильно сделала?