— С вас по миллиону, - буднично произнесла Нина Аркадьевна, поправляя салфетку на коленях, - Аня выходит замуж, ей нужна квартира.
Валерия даже не сразу поняла, что свекровь сказала именно это. За большим столом, накрытым в их гостиной, звякнули приборы. Тётя Галина перестала резать утку. Дядя Борис поднял глаза от тарелки. Алёна, которая минуту назад смеялась над чем-то в телефоне, быстро опустила взгляд, но уголки губ у неё дрогнули так, будто она давно ждала этой фразы.
За окнами медленно сыпал снег. На стекле отражались огоньки гирлянды, которые Дмитрий повесил ещё в конце ноября, потому что любил, когда зимой дома было светло. Пахло яблоками, корицей, запечённой уткой и дорогими духами Нины Аркадьевны. Всё было слишком красиво для такого разговора.
— Простите, - тихо переспросила Валерия. - Я, наверное, не так услышала.
Нина Аркадьевна откинулась на спинку стула, промокнула губы салфеткой и посмотрела на неё с тем самым спокойствием, от которого Валерию всегда начинало знобить.
— Всё ты услышала правильно. Дима - миллион. И ты - миллион. У вас деньги есть, мы все об этом знаем. Вы на дом копите, это прекрасно. Но у Алёны жизнь тоже не на паузе. Девочке тридцать два, она замуж выходит, что ей, по съёмным углам мотаться?
Алёна медленно поставила бокал на стол.
— Мам, ну зачем так прямо, - пробормотала она, но голос у неё был совсем не смущённый. Скорее, ленивый. Как у человека, который заранее уверен, что за него уже всё решили.
Дмитрий кашлянул, потянулся к стакану с водой и не взял его. Пальцы зависли в воздухе. Валерия знала этот жест. Он появлялся, когда муж пытался выиграть себе несколько секунд.
— Мам, давай не сегодня, - выдавил он. - У тебя день рождения.
— Вот именно, - перебила Нина Аркадьевна. - Семья в сборе, все свои. И говорить надо при всех, чтобы потом не было пересказов и обид. Я не прошу для себя. Я прошу для дочери.
Тётя Галина негромко хмыкнула и тут же прикрыла это кашлем. Дядя Борис налил себе минеральной воды и внимательно рассматривал бутылку.
Валерия посмотрела на мужа. Он по-прежнему молчал.
И тут она поняла, что дело не в квартире для Алёны. Не в свадьбе. Не в помощи. Дело в сцене. В том, что её загнали в середину стола, под свет лампы, между фарфоровыми тарелками и родственниками, чтобы отказ звучал как жадность.
— Аня? - спокойно уточнила Валерия.
— Алёна, - раздражённо поправила свекровь. - Оговорилась.
Но Валерия уже запомнила это. Даже имя в собственной схеме Нина Аркадьевна произнесла невнимательно. Ей был важен не человек. Ей было важно, чтобы все подчинились.
Она взяла вилку, положила обратно. Есть расхотелось.
— Интересно, - произнесла она тихо, - в этой схеме я где?
Нина Аркадьевна усмехнулась.
— Ты? В семье, Лера. В семье. Ты же у нас разумная. Всегда всё понимаешь без лишних слов.
Вот тут Валерия и почувствовала, как внутри что-то встало на место. Не оборвалось, не вспыхнуло, а именно встало. Тихо, жёстко. Как дверь, которую наконец закрыли изнутри.
Она много лет слушала эти интонации. "Ты же разумная". "Ты же не чужая". "На тебя можно положиться". Под этими гладкими словами всегда лежало одно и то же: плати, уступай, сглаживай.
— А Алёна сама что думает? - спросила Валерия, глядя не на свекровь, а на золовку.
Алёна повела плечом.
— А что я должна думать? Мы с Игорем копим, но с такими ценами это смешно. Мамина идея нормальная. Вам же дом не горит.
Тишина за столом стала плотной. Даже снег за окнами будто пошёл медленнее.
Дмитрий наконец заговорил:
— Алён, это не "вам же". Это наши деньги.
— И мои тоже, - мгновенно вставила Нина Аркадьевна. - Потому что если бы я вас не тянула в начале, ещё неизвестно, где бы вы были.
Валерия едва заметно повернулась к ней.
— Вы нам занимали двести тысяч на ремонт семь лет назад. Мы вернули через восемь месяцев. С процентами, хотя вы отказывались брать. Давайте не переписывать прошлое прямо за столом.
Тётя Галина подняла брови. Видимо, про проценты она слышала впервые.
Нина Аркадьевна поджала губы.
— Вот как заговорила. При людях. Хорошо. Тогда тоже при людях и отвечай. Даёте деньги или нет?
Валерия перевела взгляд на мужа. Он сидел бледный, с прямой спиной, будто ему внезапно стало тесно в собственной рубашке.
— Дима? - мягко позвала она.
Он посмотрел на неё с той растерянностью, от которой у неё раньше всегда сжималось сердце. Сейчас было по-другому. Жалость осталась, но больше не управляла ею.
— Я... - начал он и осёкся. - Надо обсудить.
Нина Аркадьевна резко поставила бокал.
— Что тут обсуждать? Родной сестре помочь? У вас лежит почти три миллиона, вы сами говорили.
Валерия медленно встала из-за стола.
— Лежало, - произнесла она.
Все посмотрели на неё. Даже Алёна наконец подняла голову.
— В смысле? - тихо спросил Дмитрий.
Валерия развернулась и вышла в кабинет. Она шла спокойно, хотя сердце било под рёбра так сильно, будто ей пришлось бежать. В ящике стола лежала плотная синяя папка. Рядом - договор, выписка, квитанции. Егор Лапин вчера привёз последние бумаги, аккуратно разложил по файлам и произнёс своим ровным голосом: "Если решите показывать семье, лучше сразу всё. По частям у таких людей не работает".
Тогда она усмехнулась. Теперь поняла, насколько он был прав.
Когда Валерия вернулась, в гостиной никто не разговаривал. Только на кухне негромко гудела вытяжка. Она положила папку на стол рядом с блюдом с уткой. Смотрелось почти неприлично.
— Мой миллион уже ушёл, - сказала она. - На первый взнос за квартиру для моей мамы.
Первой отреагировала тётя Галина. Она так резко вдохнула, что поперхнулась компотом.
— Что? - выдохнул Дмитрий.
Нина Аркадьевна даже не сразу нашлась.
— Для кого? - переспросила она ледяным голосом.
— Для моей мамы, - так же спокойно повторила Валерия. - Для Марины Воронцовой. Однокомнатная квартира на Пятёрке. Небольшая, но тёплая. Второй этаж. С нормальной ванной, газовой колонкой и окнами во двор.
Алёна нервно рассмеялась.
— То есть нам, по-твоему, не надо, а своей маме ты купила?
— Не купила. Вложила первый взнос. Остальное - ипотека на меня. Платить буду я.
Нина Аркадьевна медленно сняла салфетку с коленей и положила на стол.
— Ты это сейчас серьёзно говоришь - или проверяешь, насколько мы терпеливые?
— Серьёзно.
— Без согласия мужа? Из общих денег?
Вот тут спорный воздух в комнате стал почти осязаемым. Валерия видела это по лицам. Дядя Борис нахмурился. Тётя Галина, наоборот, прищурилась с живым интересом. Алёна уже смотрела не на Валерию, а на Дмитрия. Ей было важно, встанет ли он.
Валерия открыла папку.
— Здесь всё. Договор аванса, ипотечный договор, выписка со счёта. Я вложила свой вклад и свои премии за два проекта. Деньги с общего накопительного счёта не трогала. Дима может проверить хоть сейчас.
Дмитрий как будто только теперь начал дышать.
— Лера... ты мне не сказала.
— Не сказала, - кивнула она. - И это правда.
— Почему?
Она посмотрела на него долго, без обиды, почти устало.
— Потому что я знала, что сначала ты попросишь "не торопиться". Потом "давай подумаем". Потом мама случайно узнает и начнёт объяснять, что моей матери можно пожить и так. А я больше не хотела, чтобы её жизнь снова обсуждали люди, которые ни разу не были у неё зимой.
В комнате стало тихо.
Марина Воронцова жила в старом доме на окраине. Формально в квартире были удобства. На деле - ванна с ржавой кромкой, окно на кухне, которое приходилось заклеивать каждую осень, и лестница без света. Валерия приезжала к матери по воскресеньям и делала вид, что всё терпимо. Мать варила какао в маленькой кастрюле, прятала старую кофту под нарядный кардиган и всё повторяла: "Мне ничего не надо, Лерочка. Главное, у тебя всё хорошо".
Её "мне ничего не надо" Валерия слышала с детства. Когда не покупали новое пальто. Когда лечили зуб без обезболивания, потому что "перетерплю". Когда после смерти отца мать устроилась в две библиотеки сразу, лишь бы Валерия училась в институте и не думала о деньгах.
Нина Аркадьевна отодвинула тарелку.
— Поразительно. Просто поразительно. Своя кровь у нас, видите ли, обойдётся. А маме невестки срочно понадобились улучшенные условия.
— Не улучшенные, - ровно ответила Валерия. - Человеческие.
— А Алёне, выходит, человеческие не нужны?
— Алёне тридцать два. Она работает, здорова, выходит замуж. Это не беспомощность. Это взрослый этап жизни.
Алёна вспыхнула.
— Отлично. То есть твоя мама жертва, а я нахлебница?
— Это ты сказала, не я.
— Нет, ты именно это и сказала, - процедила Алёна. - Всегда смотрела на меня сверху вниз. Архитекторша. Всё у тебя по полочкам. Всё у тебя просчитано. Только людей в твоих чертежах нет.
Дмитрий дёрнулся.
— Алёна, прекрати.
— А что прекратить? - резко повернулась к нему сестра. - Ты вообще слышишь, что происходит? Она распорядилась миллионом и просто поставила тебя перед фактом.
И вот это было больно уже по-настоящему. Валерия почувствовала, как внутри поднимается горячее, опасное раздражение. Потому что Алёна попала туда, куда боялась попасть она сама. Да, она сделала это без мужа. Да, в этой части она тоже перешла границу. Просто её причина казалась ей единственной, которая стоила риска.
Дмитрий смотрел на папку, потом на жену.
— Это правда твои премии и твой вклад?
— Да.
— Почему ты не пришла ко мне раньше?
— Потому что ты бы снова встал посередине. А мне нужен был не человек посередине. Мне нужен был хоть кто-то рядом.
Дядя Борис неловко кашлянул.
— Дим, а у вас вклад разве не общий был?
— Общий дом - отдельно, - тихо ответил Дмитрий, не отрывая глаз от бумаг. - И личные накопления - отдельно. Мы так решили, когда начали копить.
Нина Аркадьевна усмехнулась.
— Очень удобно. Когда надо - общее. Когда не надо - личное.
Тётя Галина впервые подала голос не шёпотом:
— Нин, а ты сейчас что делаешь? Не то же самое?
Свекровь резко повернулась к ней.
— Галка, ты бы лучше молчала.
— А чего мне молчать? - спокойно отозвалась тётя Галина. - Ты при нас тему подняла, при нас и дослушай. Девочка матери квартиру оформляет не потому, что та ногой топнула. А твоя Алёна, прости, сидит и ждёт, что люди за неё взрослую жизнь профинансируют.
Алёна побледнела.
— Спасибо большое.
— Не за что, - сухо бросила тётя Галина.
Нина Аркадьевна выпрямилась ещё сильнее, хотя казалось, дальше уже некуда.
— Ладно. С Лерой всё ясно. Она свою позицию показала. Дима, с тобой проще. Ты сын. Ты понимаешь, что родная сестра без жилья.
Дмитрий поднял голову. Валерия увидела в его глазах старую, мучительную привычку - сейчас начнёт сглаживать. Сейчас скажет что-то про помощь позже, про варианты, про то, что не надо ругаться.
Ей вдруг стало холодно.
Она села обратно на стул, сложила руки на коленях, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы. Вот она, точка почти-поражения. Если он сейчас отступит, весь её твёрдый голос развалится внутри в мокрую вату. Она это знала.
Нина Аркадьевна воспользовалась паузой мгновенно.
— Я не прошу дворец. Однокомнатная. Первичка. Остальное молодые сами вытянут. Вам жалко, что ли? У вас детей нет, живёте для себя, можете и подвинуться.
Эта фраза ударила уже не только по Валерии. Дмитрий дёрнул подбородком так резко, будто его задели физически.
У них правда не было детей. Не потому, что "жили для себя". Потому что два года назад Валерия потеряла ребёнка на двенадцатой неделе, а потом они оба учились не смотреть на пустую комнату, которую собирались делать детской в будущем доме. Нина Аркадьевна знала это. И всё равно произнесла.
Валерия медленно подняла глаза на свекровь.
— Вы сейчас сами слышите себя?
— А что я такого сказала? Правда всегда неприятна.
— Нет, - тихо произнесла Валерия. - Дело в другом. Вы не просите. Вы распределяете чужую жизнь, как будто вам выдали на это право.
Нина Аркадьевна уже открыла рот, но Дмитрий опередил её.
— Хватит, мама.
Голос у него был негромкий. И именно поэтому все замолчали.
Он встал. Не резко. Просто встал, положил ладонь на стол и посмотрел сначала на мать, потом на сестру.
— Денег не будет.
Алёна сразу вскинулась.
— Дим!
— Дослушай, - перебил он. - Денег не будет не потому, что нам жалко. А потому что это не наша обязанность. И потому что я слишком долго делал вид, будто любой ваш запрос надо принимать как семейное решение. Нет. Это не семейное решение. Это ваш план за наш счёт.
Нина Аркадьевна усмехнулась так зло, что у неё заострились скулы.
— Заговорил. Женился - и мать перестала быть матерью.
— Мать осталась матерью, - ответил Дмитрий. - Но моя семья - вот здесь.
И он положил руку на спинку стула Валерии. Не на плечо, не показательно. Просто поставил ладонь так, будто нашёл наконец место, где должен стоять.
У Валерии на секунду потемнело в глазах. Не от слабости. От облегчения, которое ударило слишком резко.
Алёна откинулась на стуле.
— Красиво. Очень красиво. Для тёщи квартира нашлась, а сестра обойдётся.
— Для мамы Валерии, - произнёс Дмитрий, - квартира нашлась потому, что она двадцать лет никому не выкручивала руки. И не собирала родню в чужом доме, чтобы объявить, кто кому должен.
Нина Аркадьевна побелела.
— Это уже хамство.
— Нет, мама. Всё проще. Это границы.
Тётя Галина тихо поставила вилку.
— И правильно.
Никто её не поддержал вслух, но дядя Борис кивнул, глядя в тарелку.
Алёна резко встала.
— Ладно. Я поняла. Когда речь о её матери - это благородство. Когда речь обо мне - это паразитизм. Запомнила.
Валерия впервые позволила себе усталую, почти печальную прямоту:
— Алёна, помощь - это когда человек попал в беду. А ты просто не хочешь начинать с того места, с которого начинают почти все. Со съёмной квартиры, кредита, ограничений, отказа от лишнего. Ты хочешь сразу готовое. За это и спор.
— Ты просто жадная.
— Возможно, - кивнула Валерия. - Только странно, что жадной у нас называют того, кто не отдаёт, а не того, кто требует.
И тут стало тихо так, что было слышно, как на подоконник упали комочки снега с ветки.
Нина Аркадьевна поднялась медленно, почти торжественно.
— С днём рождения меня, - проговорила она с кривой улыбкой. - Запомню.
— Запомните, - ровно ответила Валерия. - И ещё запомните одну вещь. Мои деньги - не запасной выход для чужих решений.
Свекровь схватила сумку.
— Пойдём, Алёна.
Алёна уже натягивала сапоги в прихожей, нервно дёргая молнию. Тётя Галина шепнула дяде Борису что-то вроде "вот и отметили". Тот лишь пожал плечами.
Когда дверь за Ниной Аркадьевной и Алёной закрылась, в квартире не стало легче сразу. Остался их запах духов, смятые салфетки, недоеденная утка, перевёрнутая рюмка, влажный след на скатерти от чьего-то бокала. Семейный праздник выглядел так, будто его резко выключили из розетки.
Тётя Галина подошла к Валерии первой.
— Ты держалась хорошо, - сказала она негромко. - Очень хорошо.
— Спасибо.
— И за маму свою не стыдись. Правильно сделала.
Валерия только кивнула. От благодарности со стороны мужа родни ей стало почему-то особенно горько. Наверное, потому что именно этого она не ждала.
Дядя Борис повозился с шарфом и пробормотал Дмитрию:
— Позвони, если что. Мать твоя долго успокаиваться будет.
Когда они ушли, квартира стала по-настоящему тихой. На кухне потрескивала свеча в тяжёлом подсвечнике. За окном всё так же сыпал снег. Валерия начала собирать тарелки, потому что стоять было легче, чем смотреть на мужа.
— Оставь, - тихо сказал Дмитрий.
Она не ответила.
Он подошёл ближе, взял из её рук две тарелки и поставил в раковину.
— Лера.
Она повернулась.
Лицо у него было бледное, усталое. Без привычной мягкой улыбки, которой он раньше пытался зашить любой разрыв.
— Ты правда мне не доверяла?
Валерия прислонилась бедром к столешнице.
— Доверяла. Но не в этом. Не там, где появляется твоя мама.
Он опустил глаза.
— Наверное, заслужил.
— Наверное.
Он кивнул, словно принял удар.
— Я сейчас не про квартиру. Я про то, что ты шла одна.
— Я давно шла одна, Дим.
Эти слова повисли между ними тяжелее всего, что было сказано за вечер.
Он сел на стул. Руки положил на колени, как провинившийся школьник, и тут же сам это понял, раздражённо провёл ладонями по брюкам.
— Когда ты начала это оформлять?
— В октябре.
— С риелтором?
— Да. Егор Лапин. Помнишь, я говорила, что поехала смотреть помещение под студию? Я тогда смотрела квартиру.
Дмитрий коротко усмехнулся. Без веселья.
— Неплохо замаскировала.
— Я не горжусь этим.
— Но и не жалеешь.
Валерия молчала ровно столько, сколько нужно было для честного ответа.
— Нет. Не жалею.
Он поднял на неё взгляд.
— А если бы я сегодня сказал, что надо помочь Алёне?
— Тогда мы бы впервые за двенадцать лет брака разговаривали не о компромиссе, а о том, можем ли мы вообще дальше жить вместе.
Его лицо дрогнуло. Но он не отвернулся.
— Я запомнил этот момент, - произнёс он тихо.
— Я тоже.
Они оба замолчали. Валерия слышала, как где-то у соседей передвинули стул, как на лестнице хлопнула дверь, как в её собственной груди слишком громко бьётся сердце.
— Покажешь квартиру? - спросил он.
Она не сразу поняла.
— Что?
— Квартиру для твоей мамы. Покажешь?
Валерия смотрела на него и не верила, что именно этот вопрос прозвучал первым.
— Покажу.
— Завтра?
— Завтра.
Он встал.
— Я всё ещё злюсь, что ты не сказала мне. Это честно.
— Имеешь право.
— Но, - продолжил он, - я сейчас думаю не про это. Я думаю о том, что мама сегодня ляпнула про детей. И о том, что ты сидела рядом со мной все эти годы, а я всё надеялся, что как-нибудь само рассосётся. Не рассосалось. Просто тебе пришлось самой делать то, что должен был делать я.
Валерия закрыла глаза на секунду. Этого признания она не ждала. Даже не надеялась.
— Я не хочу тебя спасать, Дим, - проговорила она тихо. - Я хочу рядом взрослого человека. Без посредничества. Без вечного "давай не сейчас".
— Понял, - кивнул он. - Поздно понял, но понял.
Он подошёл к окну, посмотрел на снег.
— Алёна мне напишет. Мама тоже. Начнётся обычное. Жалость, обиды, пересказ родне. Я раньше от этого складывался пополам. А сейчас, знаешь... меня больше не злит. Это хуже. Я просто вижу схему.
Валерия невольно усмехнулась.
— И какая схема?
Он повернулся.
— Когда им что-то нужно, ты у нас "семья". Когда тебе тяжело, это "не драматизируй". Когда твоя мама мёрзнет в старом доме, это "можно потерпеть". Когда Алёне хочется квартиру, это уже вопрос срочности. Я, похоже, жил внутри этой конструкции и делал вид, что всё нормально.
Валерия медленно выдохнула.
— Именно.
Он помолчал.
— А твоя мама знает?
— Что я оформила? Да. Но думает, что я сошла с ума.
— Верю, - слабо улыбнулся Дмитрий. - Она у тебя очень деликатная.
— Она три раза просила отменить сделку. Говорила, что проживёт и так.
— Вот поэтому ты и купила.
Валерия кивнула.
— Да.
Он подошёл ближе.
— Лер... я не могу отменить все прошлые годы за один вечер. Но сегодня я хотя бы не промолчал.
— Сегодня - нет.
— Этого мало?
Она посмотрела на него внимательно.
— Для начала - нет.
Это был не счастливый финал. Не прощение. Не новая свадьба под снегом. Просто первый честный ответ за долгое время.
Они вместе убрали со стола. Дмитрий молча заворачивал в фольгу остатки утки, складывал тарелки в посудомойку, вытирал бокалы. Валерия меняла скатерть. На белой ткани осталось маленькое винное пятно, и она почему-то долго смотрела на него, прежде чем бросить в корзину.
— Чай? - спросил Дмитрий.
— Давай.
Он поставил чайник. Достал две кружки. Не их праздничный фарфор, а простые, тёплые, тяжёлые. Те, из которых они пили вечерами, когда никто не приходил и не нужно было играть в дружную семью.
Пока заваривался чай, Валерия открыла телефон. Сообщений уже было семь. Три от Алёны, два от Нины Аркадьевны, одно от неизвестного номера, видимо от будущего зятя, и ещё одно от матери: "Как прошёл вечер? Не устала?"
Она посмотрела на это короткое, осторожное сообщение и вдруг почувствовала такую сильную нежность, что стало больно.
— Что там? - спросил Дмитрий.
— Мама. Пишет, не устала ли я.
Он усмехнулся уголком губ.
— А моя бы сейчас спросила, не стыдно ли мне.
— Знаю.
Он поставил перед ней кружку.
— Ответишь?
— Позже. Сначала хочу тишины.
Они сели за стол. Уже не праздничный, а обычный. На нём лежала синяя папка, рядом чайные ложки, миска с печеньем и один забытый мандарин.
Дмитрий долго вертел кружку в руках, потом вдруг спросил:
— А дом?
Валерия замерла.
— Что дом?
— Мы всё ещё хотим его?
Она думала недолго.
— Я хочу. Но не как награду за терпение. И не как приманку "потерпи ещё чуть-чуть". Просто хочу свой дом.
— Я тоже, - тихо сказал он. - И, видимо, сначала нам надо построить его здесь.
Он коснулся пальцем стола.
Валерия не стала отвечать красивой фразой. Только посмотрела на его руку рядом со своей. Раньше он часто сидел так, не дотрагиваясь. Будто всё время оставлял между ними место для чужого мнения.
Сейчас этого промежутка не было.
Телефон снова завибрировал. Нина Аркадьевна написала: "Надеюсь, ты доволен. Сестру предал". Дмитрий взял телефон, прочитал и перевернул экраном вниз.
— Не будешь отвечать? - спросила Валерия.
— Нет. Не сегодня.
— А когда?
— Когда смогу написать без вины. Пока не умею. Но уже и не хочу оправдываться.
Валерия отпила чай. Он был слишком горячим, терпким, настоящим. За окном всё так же тихо падал снег, ложился на подоконник, на машины, на чёрные ветки во дворе. Где-то в другом конце города её мать, наверное, уже складывала в старую сумку ненужные книги и думала, что переезжать неудобно, поздно, странно. А здесь, в большой тёплой квартире, наконец стало видно простую вещь: чужая наглость растёт не там, где просят, а там, где им слишком долго не отвечают "нет".
Валерия посмотрела на синюю папку, потом на мужа.
— Завтра в двенадцать покажу тебе квартиру.
— Хорошо.
— И ещё, Дим.
— Да?
— Я не верну это решение назад. Ни ради мира, ни ради твоей мамы, ни ради чьего-то мнения.
Он выдержал её взгляд.
— И не надо.
Она кивнула.
Тишина между ними уже не была пустой. Она стала рабочей. Как коридор после громкого скандала, когда всё лишнее вынесло наружу, а оставшееся можно наконец назвать своими именами.
На подоконнике таял принесённый с улицы снег. Чай остывал. Праздничные свечи догорели почти до основания. Дмитрий вдруг потянулся и потушил последнюю.
— Спать? - спросил он.
— Скоро.
Она осталась на кухне ещё на несколько минут одна. Провела ладонью по чистому столу, поправила миску с мандаринами, взяла телефон и ответила матери:
"Вечер был тяжёлый. Но я не жалею. Завтра поедем смотреть твою квартиру".
Три точки вспыхнули почти сразу. Потом пришло: "Лерочка, не надо было так ради меня".
Валерия смотрела на экран и улыбалась без радости, но с каким-то новым спокойствием.
Она набрала в ответ:
"Ради тебя - надо. Ради себя тоже".
И только после этого выключила свет на кухне.