Доску я оторвала случайно. Монтировка соскользнула, дерево подалось – и под половицей оказалась пустота. Я посветила телефоном вниз, ожидая увидеть мусор или старую проводку. Но там лежала папка.
Советская. Плотная, зеленовато-серая, с хлопчатобумажными тесёмками, завязанными аккуратным бантом. Такие папки я видела только у мамы в шкафу в девяностые – она хранила в них дипломы и справки, как будто бумага в картоне живёт дольше.
Я вытащила её и положила на подоконник. Снаружи было холодно, октябрь, стёкла уже затянуло первым конденсатом. В комнате пахло пылью и свежеспиленным деревом – я меняла полы уже третьи выходные подряд.
Здесь должна была быть детская. Для Кирилла.
Я развязала тесёмки.
***
Внутри были рисунки. Много – я не сразу поняла сколько – просто увидела стопку плотных листов, пожелтевших по краям. Начала перебирать. Дом. Дерево. Снова дом. Собака без одной ноги – видимо, не получилась, бросил. Ещё дом. Человечки у реки. И снова дом.
Я остановилась.
Дом на рисунках был одним и тем же – с деталью, которую ребёнок повторял снова и снова: маленькое полукруглое окошко под самой крышей. Там, где у нас мансарда.
Я подняла глаза от рисунка. Такого окна нигде больше не было – я это знала, видела каждый раз, когда выходила из дома. Строитель был какой-то свой, делал «под себя», как объяснял риелтор пять лет назад. Ни у Антоновых через два дома, ни у кого такого нет.
А на рисунке – есть.
Я снова перебрала листы. Рисовал один ребёнок, это было понятно сразу – рука та же, просто взрослела. На ранних листах дом был квадратным пятном с кружочками-окнами. На поздних – уже угадывался наклон крыши, тень от дерева, даже штриховка. Ни одного имени. Ни одной даты. Только дом.
Этот дом.
Я купила его пять лет назад у наследников – Сомовы умерли один за другим, сначала он, потом она, и детей у них не было. Так мне сказали. Я не проверяла – зачем?
***
Кирилл приехал в воскресенье вечером. Я не показала ему папку. Не знала почему – просто убрала её под кровать и сказала, что нашла старые инструменты. Он не спрашивал. Девять лет. Его интересовали только собака соседей и мультики на планшете.
Но после того, как он уснул, я снова достала рисунки.
Их было сорок три. Я посчитала дважды. На самых ранних – маленький ребёнок, это видно по тому, как он держал карандаш: неровные линии, слишком большое давление, следы от стёртых попыток. На поздних – подросток. Рука уверенная, линии чистые. Кто-то рисовал этот дом много лет.
Кто-то, которого здесь не должно было быть.
Я не спала до двух ночи. Лежала и думала: люди прячут вещи под половицами по двум причинам. Либо хотят сохранить. Либо не хотят видеть – но и выбросить не могут.
Это было второе. Я почему-то была в этом уверена.
***
В понедельник я написала запрос в МФЦ. Попросила домовую книгу по адресу за весь период с пятидесятых годов.
Ждать пришлось неделю.
Когда пришёл ответ, я открыла его прямо в машине, на парковке у работы. Борис Константинович Сомов. Нина Алексеевна Сомова. И – Виктор Борисович Сомов, рождения шестьдесят шестого года. Прописан. Выписан в семьдесят первом. Причина: смерть.
Я посидела немного, глядя в экран.
Потом позвонила в загс. Попросила справку о смерти. Девушка на том конце что-то долго искала, переспрашивала, просила подождать.
– По данному имени и году рождения запись о смерти не найдена, – сказала она наконец. – Возможно, документы хранятся в другом регионе. Или не были поданы.
Я поблагодарила и нажала отбой.
Виктор Борисович Сомов умер по документам в семьдесят первом году. Пяти лет от роду. Но записи о его смерти – нет.
***
Я нашла его через три дня. Не сразу – сначала соцсети, тупик, потом сайт «Одноклассники», где фото размытые и люди не всегда те, за кого себя выдают. Но в конце концов вышла на старый форум ветеранов одного завода, и там был комментарий – Виктор Сомов, шестьдесят шестого года рождения, бывший техник, написал что-то про советские станки. Я написала ему в личку.
Три дня он не отвечал. Я уже решила, что это другой человек.
Потом пришло сообщение: «Кто вы и зачем вам это нужно?»
Я объяснила. Про дом. Про папку. Про рисунки.
Долгая пауза.
«Это мои рисунки», – написал он.
Я попросила разрешения позвонить. Он согласился не сразу – только через полчаса написал номер.
Телефон долго гудел. Я уже собиралась сбросить, когда он взял трубку.
– Я знал, – сказал он, не поздоровавшись, – что когда-нибудь оттуда позвонят.
***
Он приехал в субботу. На электричке – сорок минут от города. Я встретила его у калитки и сразу поняла, что это он, – по тому, как он шёл: медленно, чуть опустив голову, как человек, который привык занимать меньше места, чем есть на самом деле.
За пятьдесят. Ближе к шестидесяти. Пальто тёмное, аккуратное. Руку держал в кармане.
Он остановился перед домом. Поднял голову.
Я молчала. Мне казалось – не нужно ничего говорить.
Он смотрел на мансардное окно долго. Очень долго. Потом сказал:
– Отец всегда первым делом показывал его. Говорил: смотри, вот наш дом. Я не понимал. Думал, он оговаривается.
– Вас привозили сюда?
– Да. Несколько раз в год. Я не знал зачем. Мне было лет пять, шесть, потом больше. Они говорили, что едем в гости. Никогда не заходили внутрь. Просто стояли на улице.
Я выдохнула.
– И вы рисовали дом.
– Я рисовал то, что видел. – Он наконец посмотрел на меня. Глаза были светлые, немного прищуренные – не от солнца, просто привычка. – Это был самый красивый дом из всех, что я знал. Я думал, так бывает: приезжают смотреть на красивые дома.
– А правду вы узнали потом?
Он помолчал.
– Намного позже. Уже взрослым. Они сказали всем, что я умер. Соседям. Родне. Всем. – Пауза. – Я узнал об этом случайно. Какая-то тётка со стороны матери проговорилась. Я не пошёл к ним. Не смог.
– Вы не виделись?
– Нет.
Он снова посмотрел на окно.
– Значит, они хранили рисунки.
– Да, – сказала я. – Под половицей. Завязанные. Аккуратно.
Что-то прошло по его лицу – я не успела понять что. Он отвёл взгляд.
– Зачем под половицей?
– Наверное, – сказала я медленно, – потому что вытащить было страшно. А выбросить невозможно.
Он не ответил.
Я вернулась в дом и принесла папку. Положила ему в руки. Он взял её, подержал. Провёл пальцем по тесёмкам.
– Мама покупала такие, – сказал он. – Для важных бумаг. Я помню запах. Картон так пахнет только советский, другого такого нет.
Я не знала, что на это ответить. Просто стояла рядом.
Потом он спросил:
– Можно посмотреть комнату? Где нашли.
Я кивнула и пошла вперёд.
Мы остановились в дверях детской. Я не успела доделать полы – там ещё лежали инструменты, пахло стружкой. Но стены уже были готовы: светлые, ровные.
– Для кого делаете? – спросил он.
– Для сына. Ему девять.
– Рисует?
Я улыбнулась.
– Нет. Предпочитает лего.
Он посмотрел на пустые стены. Туда, где раньше была та доска.
– Они не смогли, – сказал он тихо. Не мне. Себе. – Просто не смогли.
Я не переспрашивала. И так поняла.
Он так и не вошёл в комнату. Положил руку на дверной косяк – правую – и так стоял. Папка была у него под мышкой.
Из окна детской падал тусклый октябрьский свет – узкая полоса поперёк недоделанного пола.
Я подумала, что этот дом ждал детей всегда. Своих и чужих. И тех, кого у него забрали.