Елизавета Найт | Писатель

Муж на больничном Она открыла дверь и остановилась. С кухни пахло едой. По-настоящему пахло – чесноком, сливочным маслом и чем-то ещё, чего она сразу не могла назвать. Нина стояла в прихожей и не понимала, что происходит. В их квартире никогда не было такого запаха. Никогда. Она сняла пальто. Потом подошла к зеркалу и привычным жестом сдёрнула серёжки – маленькие золотые, те что носила каждый день. Положила в блюдечко на полочке. Прислушалась. Звякало что-то. Тихо. – Павел? – На кухне! – откликнулся он...

В первый день на новом месте мне выдали пропуск, показали стол и вручили конверт. Внутри был ключ. Маленький, латунный, с круглой головкой. К ящику стола – крайнему слева, с врезным замком. – Там личные вещи предыдущего сотрудника, – кадровичка уже отворачивалась. – Можете разобрать. Я открыла. Личных вещей там не было. Тонкая серая папка без подписи. Я взяла её в руки, почувствовала вес – нетяжёлая, листов двадцать, не больше. Потом положила обратно. Меня не просили читать. Я закрыла ящик. Компания занималась логистикой – склады, транспорт, договоры с поставщиками...

Она разговаривала с ними. Вслух. Это началось три года назад, и Вера уже давно не пыталась это объяснять. – Не капризничай, – говорила она горечавке утром, когда та начинала желтеть по краям листа. – Я же знаю, что тебе нужно. Ты просто устала. Горечавка молчала. Но на следующий день желтизна отступала. *** Балкон был большой – южный, четвёртый этаж, и Андрей, когда они только въезжали, сказал: вот где твоё царство. Он не ошибся. Только тогда на балконе стояло три горшка с геранью и один с мятой...

Женщина с чужим паспортом в кармане Кошелёк лежал на сиденье у окна. Просто лежал – плотный, коричневый, никто рядом не сидел. Я огляделась. Автобус был почти пустой: бабуля с авоськой у передней двери, мужчина в наушниках через три ряда. Никто не смотрел на это сиденье. Никто не хватался по карманам. Я взяла кошелёк в руки. Тяжёлый. Внутри что-то плотное. Я посмотрела на бабулю – та глядела в окно. На мужчину в наушниках – тот дремал. Водитель объявлял остановки. Утро шло своим чередом. Надо было взять...

Она вышла от Тани в половине двенадцатого и сразу уткнулась в телефон – восемь процентов заряда, такси уже едет, две минуты. Марина не смотрела по сторонам. Она никогда не смотрела по сторонам поздно ночью, потому что если смотреть – начинаешь думать, и думать потом не останавливается до самого утра. У Тани они просидели почти до полуночи – пили чай, разговаривали ни о чём, а потом всё-таки о том, о чём не хотелось. Таня спрашивала: «Ты как вообще?» Марина отвечала: «Нормально». Это было правдой ровно настолько, насколько «нормально» вообще может быть правдой...

Сестра, которой не было Мне было пятьдесят один год, когда я впервые разобрала мамин шкаф. Мы не были близки. Я долго думала, что это моя вина – что я слишком рано уехала в Москву, слишком редко звонила, слишком привыкла обходиться без неё. А она жила здесь, в этой двушке в Подмосковье, и тоже, наверное, обходилась без меня. Мы справлялись. По отдельности. Когда её не стало – тихо, во сне, без скорой и без прощаний – я приехала и первые несколько дней просто ходила по квартире. Трогала её вещи. Не разбирала, просто трогала...

Пирог уже стоял на столе, когда я поняла, что не знаю, кому его нести. Пятьдесят пять лет. Одна. Дети в Екатеринбурге – старший работает, младшая с мужем и малышом, и они, конечно, позвонят. Может, вечером. Может, завтра, когда вспомнят. Я не держу зла, просто знаю, как это бывает. Пирог я пеку каждый год. Не из ностальгии – просто привычка, от мамы. Яблоки с корицей, тесто дрожжевое, корочка сверху должна быть золотистой, чуть с хрустом. Мама говорила: пирог – это не еда, это разговор. С кем разговор, она не уточняла...

Письмо пришло в обычный вторник. Среди счёта за электричество и рекламного буклета – обычный белый конверт, написанный от руки. Вера Аникина сняла пальто, поставила сумку на тумбочку у двери и только потом взяла его. Незнакомый почерк. Незнакомое имя. Она прошла на кухню, поставила чайник и вскрыла его. Читала стоя. «Здравствуйте, Вера Анатольевна. Меня зовут Олег Строев. Вы, скорее всего, меня не помните. Но двадцать лет назад вы сделали для меня кое-что важное – и я всё это время хотел сказать спасибо лично...

Кто звонил в три ночи Нина поливала герань в половину восьмого утра, как делала каждый день. Стояла у кухонного окна, смотрела во двор. Октябрь разложил по асфальту мокрые листья, соседская «Лада» уже уехала – Толик Захаров всегда уезжал рано, ещё до семи, – дворник Степаныч гнал метлой вдоль бордюра, поднимая ворох и тут же теряя его снова. Обычное утро. Такое же, как вчера, и как позавчера, и как все утра подряд за два года. Нина поставила лейку под мойку и потянулась за чашкой. И только тогда заметила: горшок стоял не так...

Переводчик сурдо для свидетеля Я сижу напротив человека, который боится. Это видно не по лицу – лицо у него почти спокойное, слегка напряжённое, как у всех, кто впервые попадает на допрос. Это видно по рукам. Пальцы сжимаются и разжимаются на краю металлического стола – медленно, почти ритмично, как будто он считает про себя. Раз. Два. Три. Снова. Я работаю переводчиком уже два года. За это время привыкаешь смотреть на руки, а не на лица. Лица врут легче. Следователь Корнев сидит напротив меня, чуть правее...

Она пришла первой. Коридор ещё пустой, стулья вдоль стены расставлены ровно, дверь в аудиторию закрыта. Людмила поставила сумку на ближайший стул и осталась стоять. Не потому что не могла сидеть. Просто так было правильнее. Шесть лет она шла к этому дню. Можно было посидеть. В зачётной книжке – двадцать один экзамен. Она пересчитала их однажды, в конце третьего курса, без всякой причины, вечером, когда не спалось. Двадцать один. И вот последний. Экономическая теория, кафедра номер семь, аудитория триста двенадцать...

Подруга невесты плачет На чужой свадьбе всегда плачут. Это нормально. Это даже красиво – со стороны. Только я тогда плакала не от красоты. *** Нина выходила замуж в июле. Всё было правильным: белое платье с открытой спиной, ресторан на набережной с живыми цветами на каждом столе, её родители в первом ряду, тамада с баяном и объявлениями в микрофон. Я стояла чуть сзади от подружек, в голубом, как и просили, и держала себя в руках. Держала до тех пор, пока Андрей не надел ей кольцо на палец. Не знаю, что случилось в ту секунду...