Мать зашла в квартиру, не разуваясь. Прошлепала в своих тяжелых ботинках по светлому ламинату прямо на кухню, шлепнула на стол пакет с какими-то пирожками и, даже не поздоровавшись, выдала эту свою заготовку.
— Ему двадцать три года, он твой брат, тебе его и обеспечивать!
Я в это время стояла у плиты, пыталась реанимировать вчерашнее рагу. В голове зашумело. Не от злости даже, а от какой-то глухой, ватной усталости. За окном шел серый апрельский дождь, в раковине кисла немытая сковородка, а тут — здрасьте, приехали. Новое назначение на должность спонсора.
— Мам, разуйся, пожалуйста. Я только вчера клининг вызывала, — сказала я, не поворачиваясь. — И чайник поставить, раз уж пришла.
— Какой чайник, Лена? — Мать всплеснула руками, и ее тяжелые золотые браслеты противно звякнули. — Ты меня слышишь вообще? Артема из квартиры попросили. Хозяин, хам, сказал, что за три месяца задолженность — это перебор. А парень просто ищет себя! Ему нужно пространство, понимаешь? Все эти его творческие метания требуют отсутствия бытовухи.
Я выключила газ. Повернулась. Мать стояла в своем неизменном кашемировом пальто, которое я же ей и купила на прошлый день рождения, и смотрела на меня так, будто я только что украла у сироты последнюю корку хлеба.
— Творческие метания, — повторила я. — Это когда он три месяца спит до двух дня, а потом до пяти утра режется в свои игрульки? Или когда он решил, что работать баристой ниже его достоинства, потому что у него «потенциал великого аналитика»?
— Не смей так говорить о брате! — Мать села на стул, даже не расстегнув пальто. — У него тонкая душевная организация. Он весь в отца. Тот тоже долго не мог понять, куда девать свои таланты.
— Да уж, — буркнула я, вспоминая покойного папеньку, чей главный талант заключался в умении виртуозно лежать на диване с газетой «Спорт-Экспресс», пока мать таскала сумки с рынка. — И ты хочешь, чтобы я теперь оплачивала этот «потенциал»? Мам, мне сорок два. У меня ипотека на эту самую квартиру, в которой ты сейчас топчешь ламинат. У меня проект на работе, из-за которого я сплю по пять часов. И у меня, представь себе, закончились лишние деньги.
Мать прищурилась. Этот взгляд я знала с детства. Сейчас начнется тяжелая артиллерия — припоминание всех моих «долгов» перед семьей, начиная с того, что меня девять месяцев вынашивали.
— Ты черствая, Лена. Деньги тебя испортили. Получаешь свои сто пятьдесят тысяч и думаешь, что бога за бороду поймала? А родной брат в это время...
— Сто восемьдесят, — поправила я. — И я их не «получаю», а зарабатываю. Сижу в офисе, когда у меня спина отваливается, и выслушиваю претензии заказчиков, которым всегда «нужно было вчера и лучше».
— Вот именно! — подхватила мать, будто я подтвердила ее правоту. — У тебя есть ресурс. А у Темика нет. Ты должна помочь ему встать на ноги. Я уже договорилась: он перевезет вещи к тебе в субботу. Вторая комната у тебя все равно пустует, только пыль копишь. Будет жить здесь, ты его будешь кормить, а он спокойно закончит свои курсы по созданию роликов или чему он там сейчас загорелся...
Я медленно подошла к столу и отодвинула пакет с пирожками. Жирное пятно уже начало проступать сквозь бумагу.
— Нет, — сказала я.
Мать осеклась. Похоже, такой быстрый поворот событий её выбил из колеи. Обычно я долго огрызалась, спорила до хрипоты, ревела, психовала, а потом всё равно шла на её условия. Покупала Артему кроссовки, оплачивала его «очень нужные» тренинги по саморазвитию, закрывала его мелкие долги в микрозаймах.
— Как «нет»? — тихо переспросила она.
— Вот, так в субботу я уезжаю в командировку. Ключи у меня одни, вторых нет и не будет. И Артем здесь жить не будет. Ни в субботу, ни в понедельник, никогда.
— Ты не хочешь помочь, выгоняешь брата на улицу? Собственная сестра! — Голос матери пошел вверх, приобретая ту самую визгливую нотку, от которой у меня всегда начинала болеть голова. — Ты же знаешь, у меня в однушке ему места нет, там диван сломан, и вообще, я привыкла к тишине!
— А я, по-твоему, к табору привыкла? — Внутри будто что-то переключилось. Тихо, без истерики. Просто вдруг стало понятно: всё с меня хватит. — Мам, Артему двадцать три. В этом возрасте я уже два года как работала на двух работах и снимала комнату в коммуналке с тараканами и клопами. Ты мне тогда сказала: «Взрослая жизнь, Леночка, это ответственность». Помнишь?
Мать отвела глаза.
— Тогда времена были другие...
— Времена всегда одинаковые. Просто Артем — твой любимчик, твой «маленький принц», которому все должны. А я — рабочая лошадь, которая должна это обеспечивать. Так вот, лавочка закрыта. Лошадь ушла на пенсию.
— Мы с тобой не договорим, если ты будешь в таком тоне... — Мать картинно поднялась, поправляя воротник. — Я думала, ты человек. А ты — калькулятор. Живи в своей стерильной чистоте, раз тебе стены дороже родного брата.
Она направилась к выходу, шаркая своими ботинками по ламинату. В прихожей долго возилась с замком, что-то бормоча под нос. Я специально не выходила провожать. Стояла на кухне и смотрела на жирное пятно на столе.
Когда дверь хлопнула, в квартире стало очень тихо. Слышно было только, как соседка баба Клава опять на кого-то кричит на улице.
Вечером телефон взорвался сообщениями.
Артем: «Лен, ну ты че, мать в слезах. Мне серьезно некуда податься, хозяин шмотки выставил. Я у пацанов перекантуюсь пару дней, но ты подумай. Я ж не просто так, я с первой прибыли отдам».
Следом прилетело от матери: «Сердце болит. Давление 170. Надеюсь, ты довольна своим решением».
Раньше я бы уже звонила, просила прощения, пыталась договориться. Узнавала бы, сколько им надо денег. А сейчас просто поставила телефон на «не беспокоить». Достала из холодильника бутылку минералки, налила полный стакан и выпила залпом.
В субботу я ни в какую командировку не поехала. Это была маленькая ложь во спасение. Вместо этого я заказала доставку новой шторы в спальню — давно хотела сменить на блэкаут, чтобы спать в полной темноте.
Около полудня в домофон позвонили. Долго, настойчиво. Я не подошла. Потом зазвонил стационарный телефон — я и забыла, что он у меня вообще подключен. Я просто сидела на диване с книжкой и слушала, как за дверью, на лестничной клетке, кто-то топчется и негромко ругается. Голос брата я узнала бы из тысячи.
— Да точно она дома, свет же горит, — донеслось из-за двери. — Лена! Открой, не дури! Вещи тяжелые!
Я перевернула страницу. В тексте что-то писали про структуру мироздания, но я видела только буквы, не складывая их в смысл. Главный смысл был сейчас в тишине моей квартиры.
Через полчаса всё стихло. Видимо, вызвали такси и уехали обратно в свою «однушку с поломанным диваном».
Прошел месяц. С матерью мы не общались. Артем, как ни странно, нашел работу — устроился курьером в доставку еды. Об этом мне сообщила тетя Валя, мамина сестра, в очередном звонке с целью «примирить мать и дочь».
— Представляешь, Леночка, бегает по этажам с коробом за спиной. Похудел, осунулся. Мать плачет каждый день, говорит — до чего сестринская жадность довела. Могла бы ведь устроить его к себе в офис, в отдел какой-нибудь...
— У нас в отделе работать надо, теть Валь, — ответила я. — А Артем теперь знает, почем фунт лиха. Это полезно.
Я положила трубку и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.
На прошлой неделе я сделала то, что тянула три года: записалась на керамику. Теперь по вторникам и четвергам я по уши в глине, вся в этом сером, липком месиве, и мучаю свою «идеальную» чашку. Пока криво, зато это моя кривизна, моя чашка и моё время.
Мать позвонила сама в воскресенье. Голос был сухой, официальный.
— Кран у меня на кухне сорвало. Совсем. Заливаю соседей. Пришли денег на сантехника, у меня до пенсии три дня.
Я посмотрела на экран телефона. Раньше я бы кинула три тысячи, пять, десять — «на всякий случай».
— Вызывай аварийку, мам. Это бесплатно. А на новый смеситель у Артема попроси, он же теперь работает. У меня сейчас лишних нет — я себе печь для обжига купила.
На том конце помолчали. Потом коротко бросили: «Ясно». И повесили трубку.
Злости не было. И обиды — тоже. В груди вдруг стало как-то легко, по-давнишнему, будто из рюкзака, который я волокла полжизни вытащили все кирпичи.
Я подошла к окну. Дождь кончился, на асфальте блестели лужи, в которых отражалось бледное весеннее небо. На подоконнике стояла моя первая кособокая чашка. Она была некрасивая, но удивительно крепкая. Я провела пальцем по неровному краю и улыбнулась. Жизнь в сорок два только начинала пахнуть не чужими проблемами, а мокрой глиной и покоем.