Зимой 1918-го в Новгороде стояли такие морозы, что птицы падали на лету. В церкви Спаса на Ильине не топили - некому и незачем было.
Но на деревянных лесах под самым сводом лежал человек и скоблил стену скальпелем. Медленно, сантиметр за сантиметром, из-под вековой копоти проступало лицо.
Феофан Грек смотрел на своего спасителя, а спасителю было около тридцати пяти, и звали его Павел Юкин.
Впереди у него было тринадцать лет тяжелейшей работы по промёрзшим храмам, выставка в Лондоне, аплодисменты английских искусствоведов, а потом путь в Котлас и обвинение в пропаганде религии.
Читатель, надеюсь, простит мне отступление назад, потому что без Мстёры не понять, откуда взялся этот человек с керосиновой лампой и скальпелем.
Мстёра, село во Владимирской губернии, место, где иконы писали все. Кто не писал, тот подновлял старые, а кто не подновлял, тот торговал.
Юкины были староверами поморского согласия (строгий толк, без священников, где каждая буква в молитве на счету). В такой среде отношение к древнему письму считалось не ремеслом, а служением. Павел окончил семилетку и пошёл учиться в мастерские Силиных и Цепковых. Старик Силин, если верить мстёрским мастерам, оглядел мальчишку и спросил:
— Руки-то у тебя чьи, батюшка, материны или отцовы?
— Свои, - ответил Павел.
— Ну, покажешь.
В 1904-м (ему тогда около двадцати) он уехал в Москву, к братьям Чириковым. Григорий Осипович Чириков считался одним из лучших реставраторов древнерусской иконописи в стране, это у него Юкин выучился обращаться с древним красочным слоем так, как хирург обращается с живой тканью.
С 1910 года Юкин работал уже в Новгороде, и работал так, что коллеги вспоминали о нём с оторопью.
«Юкин трудился в неотапливаемых церквах, держа в одной руке жалкую керосиновую лампу, в другой свой инструмент, стоя на дрянной лестнице, прислоненной к стене», - вспоминал впоследствии один из коллег по реставрационным работам.
Однажды лестница поехала, и Юкин рухнул с высоты нескольких саженей (пять-шесть метров, если считать по-нынешнему). Расшибся так, что месяц пролежал пластом. Через месяц вернулся и снова полез наверх.
Человек, который до войны работал за копейки в ледяном храме на шаткой лестнице, не думал о славе. Он думал о том, что фрески Феодора Стратилата и Спаса на Ильине переживут его самого. И не ошибся, они пережили.
Но в 1914-м Юкина забрали на фронт. Он служил рядовым кирасиром (тяжёлая кавалерия, между прочим), потом был в полковом комитете. Вернулся Павел Иванович в 1917-м, когда сама страна уже перевернулась, церкви позакрывали, а иконы жгли прямо во дворах.
И вот тут, читатель, случилось кое-что удивительное. Искусствовед и художник Игорь Грабарь добился от новой власти создания Комиссии по сохранению и раскрытию памятников древней живописи. Научным руководителем стал Александр Иванович Анисимов, искусствовед и знаток иконописи, один из лучших умов своего поколения. В реставраторы Грабарь позвал Юкина.
«Всё идёт так хорошо, как и выдумать нельзя, кто-то нам ворожит», - писал Грабарь коллегам в разгар работы Комиссии.
Ему ворожила, конечно, не судьба, а собственная хватка, потому что он умел говорить с большевиками на их языке, прикрывая «поповские фрески» словами о «памятниках мирового значения».
Зимой 1918-го Комиссия приехала в Новгород. Именно Юкин сделал первые зондажи (пробные расчистки, когда скальпелем снимают копоть и позднюю запись миллиметр за миллиметром), и именно из-под его рук впервые за столетия выглянул Феофан Грек.
Дальше пошли церкви Рождества на Красном поле, Благовещения на Мячине, Антониева монастыря, Николы на Липне. Значительная часть того, что мы знаем сегодня о новгородской фресковой живописи XIV века, раскрыта и закреплена руками одного мстёрского иконника.
А потом было Ферапонтово, и тут история стала совсем другой.
Вологодская глушь, двести с лишним вёрст от ближайшего вокзала. Собор Рождества Богородицы, маленький, белёный, с фресками, которые в 1502 году за тридцать четыре дня написал Дионисий с двумя сыновьями.
Шестьсот квадратных метров росписи, около трёхсот композиций, и ни одной поздней записи (во всей России другого такого ансамбля XV века просто не существует).
Но «не тронутый» и «не вредимый», это вещи разные: штукатурка осыпалась, красочный слой отслаивался, сырость добивала остальное.
Юкин приезжал сюда в 1918–1919 годах, потом вернулся в 1926-м и работал до 1930-го. Четыре года на деревянных лесах в промёрзшем храме, где зимой дыхание оседало инеем на бровях.
По свидетельствам коллег из Комиссии, работу реставраторов древнерусской живописи в те годы нельзя оценить иначе как гражданский подвиг, потому что они спасали церковное искусство в атмосфере воинствующего атеизма и прямых преследований.
Веселого во всём этом мало, но был в истории Юкина один светлый эпизод.
В 1929 году Грабарь и Анисимов подготовили выставку русских икон для Европы. Экспозиция с успехом прошла по залам Германии, Австрии, Великобритании и Соединённых Штатов.
Юкин вошёл в делегацию, сопровождавшую выставку в Лондоне (по подсчётам Грабаря, за период с 1926 по 1932 год Мастерские приняли около ста пятидесяти иностранных делегаций).
Мстёрский мастер, который четыре года назад лежал на лесах в ферапонтовском холоде, теперь читал англичанам лекции о технике древнерусской иконописи.
— Как вы определяете возраст красочного слоя? - спрашивали британские искусствоведы.
— Руками, - отвечал Юкин. - Старая краска отзывается иначе. Это нельзя объяснить, это надо почувствовать.
Англичане кивали. У них перед глазами висели доски, которых без юкинских рук, возможно, уже не существовало бы. Это был золотой век русской реставрации, и он продлился ровно до 1931 года.
В 1931-м Юкина задержали. Обвинение, читатель, звучит так, что даже повторять неловко: «пропаганда религии».
Человек, спасавший краски XV века, был объявлен пропагандистом. Он получил три года и уехал в Котлас.
Но и в Котласе, по свидетельствам музейных работников Вологодской области, он продолжал заниматься сохранением культурного наследия. Вернулся в 1934-м, как раз когда ЦГРМ ликвидировали окончательно.
Сотрудников обвинили в том, что они боролись против сноса памятников «в целях воспитания молодёжи в националистическом духе».
Часть реставраторов получили сроки. Анисимов, с которым Юкин ещё в 1912-м раскрывал «Битву новгородцев с суздальцами», был уничтожен в 1937-м.
Юкина не стало в 1945 году. О последних годах его жизни известно мало. Как написала исследовательница И.Л. Кызласова в «Новгородском архивном вестнике» (2007 год, единственная отдельная статья о Юкине за всё это время), фундаментальной работы о его творчестве до сих пор нет.
Итак, читатель, почему же имя Юкина почти никто не знает?
Потому что в 1934-м сама организация, в которой он работал, была стёрта. Потому что его научного руководителя не стало, а Грабаря заставили забыть о «церковном» прошлом.
Потому что иконы, которые Юкин раскрывал, десятилетиями числились «предметами культа», а не произведениями искусства. В справочниках он мелькает одной строкой (в перечне ведущих реставраторов ЦГРМ, среди прочих имён).
А фрески живы.
В 2000 году ЮНЕСКО внесла Ферапонтов монастырь в список Всемирного наследия. Шестьсот квадратных метров Дионисия, спасённых руками мстёрского мастера, признаны «шедевром творческого гения человечества».
Туристы покупают билеты, фотографируют, восхищаются. Имя Дионисия запоминают.
Племянник Юкина, Владимир Яковлевич, стал народным художником России, его пейзажи висят в музеях. А о дяде нет ни мемориальной доски в Мстёре, ни памятника.
Только тоненькая папка в новгородском архиве да фрески, которым рукоплескал весь мир.