Если бы Николай Васильевич Гоголь жил в наше время, современные психологи сделали бы на нем блестящую карьеру, а фармацевтические компании озолотились бы на антидепрессантах. Мы со школьной скамьи помним его как великого классика, создателя «Мертвых душ» и мистического «Вия». Но за кадром портрета с хитрым прищуром скрывался человек, чья история болезни и список фобий потянули бы на увесистый том.
Давайте честно: гении редко бывают удобными в быту людьми. Но Гоголь умудрился пробить потолок странностей даже по меркам богемного XIX века. Почему горничные считали, что барин «того», а друзья перед визитом к писателю проводили спецоперации по очистке помещений? Разбираемся с точки зрения истории и здравого смысла.
«Живым не закапывать!» или Главный страх классика
Начнем с самого известного — тафофобии, или страха быть погребенным заживо. В интернете до сих пор гуляет байка, что при эксгумации останков Гоголя в 1931 году обшивку гроба нашли исцарапанной изнутри, а голова писателя была повернута набок. Стоп-кадр. Как историк, я обязан сказать: это стопроцентный миф, запущенный любителями дешевых сенсаций. Никто его живым не хоронил.
А вот то, что Гоголь панически боялся такого финала — абсолютная, задокументированная правда.
Откуда растут ноги у этой фобии? В XIX веке не было аппаратов ЭКГ и точных тестов на смерть мозга. Вдобавок по Европе и России регулярно гуляла холера, при которой больные часто впадали в кому, похожую на смерть. Гоголь, переболев малярией, заработал тяжелое осложнение на нервную систему. У него случались обмороки с замедлением пульса, которые до смерти пугали его самого.
В своем знаменитом «Выбранных местах из переписки с друзьями» он прямо завещал:
«Тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного оцепенения...»
Малоизвестный факт: в последние годы жизни страх уснуть летаргическим сном и проснуться в гробу стал таким парализующим, что Гоголь вообще перестал спать в кровати. Он спал сидя в кресле, подложив под голову подушки, чтобы поза не напоминала покойника.
Ипохондрия 80-го уровня и пиявки на носу
Если бы у Николая Васильевича был смартфон, он бы точно диагностировал себе волчанку по Гуглу каждый вторник. Писатель был эталонным ипохондриком.
Его лучший друг, писатель Сергей Аксаков, вспоминал во время совместной поездки, что болезнь Гоголя постоянно меняла дислокацию. Сегодня он умирал от расстройства желудка, завтра от нервов, послезавтра от «особой слизи в горле». Гоголь постоянно щупал свой пульс и жаловался на здоровье каждому встречному.
Прислуга в домах, где он гостил, тихо крестилась. Представьте картину: ночь, весь дом спит, а из спальни писателя раздаются замогильные голоса разных тональностей, крики и бормотание. Нет, он не вызывал демонов. Гоголь проговаривал диалоги своих персонажей вслух, расхаживая из угла в угол. Для неграмотной кухарки это выглядело как натуральное беснование.
А лечили тогда, как вы помните, сурово. Кровопускания, каломель (хлорид ртути) и контрастные ванны. Историки медицины сходятся во мнении, что окончательно писателя доконала не мистическая депрессия, а именно «лечение». В последние дни жизни доктор Овер, решив сбить Гоголю температуру, посадил истощенного писателя в горячую ванну и велел лить ему на голову ледяную воду, а к носу приставил пиявок. От такого «инновационного биохакинга» XIX века здоровый бы не выжил, не то что ослабленный невротик.
Интроверт-экстремал и хлебные шарики
Гоголь был интровертом задолго до того, как это стало мейнстримом. У него была тяжелейшая социальная тревожность в отношении незнакомых людей.
Если Гоголь сидел в гостиной у друзей с распахнутой душой, читал стихи и шутил, а в комнату вдруг заходил случайный человек (скажем, дальний родственник хозяев), происходило странное.Писатель замолкал, бледнел, забивался в угол, а потом буквально сбегал из комнаты не прощаясь. Друзьям приходилось выставлять «караулы» у дверей, когда Николай Васильевич был в ударе, чтобы никто чужой не спугнул гения.
А чтобы справляться с нервным напряжением во время обедов, у Гоголя была своя версия современного поп-ита или спиннера. Он безостановочно катал шарики из мякиша белого хлеба.
Он катал их десятками, раскладывал вокруг своей тарелки, а если разговор становился слишком напряженным — мог незаметно кинуть такой хлебный кругляш в суп сидевшему рядом соседу. Друзья к этому привыкли, а вот чопорные аристократы впадали в ступор.
Зачем нам знать о «тараканах» гения?
Здесь можно было бы сказать: «Ох уж эти сумасшедшие творцы!». Но исторический контекст все расставляет по местам.
Почему это важно? Потому что без этой обнаженной, содранной до предела нервной системы Гоголь не был бы Гоголем. Человек с «нормальной», бронебойной психикой никогда не почувствовал бы мистическую хтонь украинской ночи, не описал бы так пронзительно безумие Поприщина в «Записках сумасшедшего» (кстати, многие симптомы списаны с себя) и не разглядел бы всю абсурдность чиновничьей России в «Ревизоре».
Его фобии были платой за гениальность. Он пропускал этот мир через себя, как оголенный провод, без всякой изоляции. И в эпоху без психотерапевтов и антидепрессантов он спасался тем, что переплавлял свои страхи в тексты, над которыми мы смеемся и плачем до сих пор.
Как говорил классик: над кем смеетесь? Над собой смеетесь. Иногда за нашими странностями скрывается нечто большее, чем просто чудачество.
А как вы считаете, друзья: гениальность действительно всегда идет рука об руку со странностями в психике, или это просто миф про художников? Буду рад почитать ваши мысли (и о ваших забавных фобиях, если не секрет!) в комментариях. Жмите лайк, если было интересно, и подписывайтесь — история не кусается, она просто иногда катает шарики из хлеба! 😉