Декабрь 1917 года выдался морозным и снежным. Кубань, обычно зелёная даже зимой, теперь лежала белая, искристая, и степь за станицей казалась бескрайним полотном, по которому ветер рисовал замысловатые узоры. В хате Коршуновых было тепло — дрова ещё были, и Матрёна берегла их, топила печь понемногу, но часто, чтобы дети не мёрзли. Гришка и Машутка играли на полу, строили из лучинок домики, и их смех, такой звонкий, такой живой, иногда пробивал ту глухую стену, которой окружил себя Евграф.
Он стал понемногу оттаивать. Не сразу, не вдруг, а день за днём, как лёд на реке весной. Сначала он просто перестал отворачиваться, когда Гришка подходил к нему. Потом однажды положил руку на голову сына и долго гладил его белобрысые вихры, не говоря ни слова. Матрёна, увидев это, замерла у печки, боясь спугнуть. Потом тихонько вышла в сени и там, прижавшись к косяку, заплакала — впервые от радости за всё это время.
Евграф начал помогать по хозяйству. Не так, как раньше — не рьяно, не с той удалью, — но делал, что мог. Колол дрова, чинил сбрую, поправлял забор. Иван Степанович смотрел на сына и молчал, но в его глазах появилось что-то похожее на надежду. Он не лез с расспросами, не торопил, не требовал. Ждал.
Матрёна заметила, что муж стал дольше задерживаться взглядом на детях. Особенно на Машутке. Девочка была тихой, ласковой, часто подходила к отцу, садилась рядом, клала голову ему на колени. Евграф сначала не знал, что делать, руки его висели плетьми. Потом он начал гладить её по голове — неумело, робко, словно боясь сделать больно. Машутка не убегала. Она замирала и слушала его дыхание, и это было их общим молчанием, которое говорило больше, чем любые слова.
В станице тем временем было неспокойно. Слухи о том, что в Петрограде большевики взяли власть, доходили и сюда, на Кубань. Казаки спорили на сходах, одни говорили — надо признать новую власть, другие — ни в коем случае. Старики качали головами, поминали старые времена, когда порядок был, когда знали, кто царь, кто барин, кто казак. Молодые молчали. Они не знали, что думать. Война продолжалась, и это было главное.
Иван Степанович, старый казак, служивший ещё царю, хмурился и говорил:
— Добром это не кончится. Смута будет.
— А что делать? — спросила Матрёна.
— Ждать, — ответил он. — Как всегда.
Евграф на сходы не ходил. Он сидел дома, и Матрёна радовалась этому. Она боялась, что его могут снова забрать. Война не кончилась, и солдаты были нужны. Но пока его не трогали. Может, потому, что он был ранен и контужен, а может, просто потому, что время ещё не пришло.
В конце декабря, перед самым Рождеством, в станицу приехал священник из соседнего хутора. Отец Николай был уже старым, седым, с добрыми, усталыми глазами. Он ходил по дворам, служил молебны, утешал плачущих. Зашёл и к Коршуновым.
— Мир дому вашему, — сказал он, переступив порог.
— И вам мир, батюшка, — ответил Иван Степанович, кланяясь.
Отец Николай отслужил молебен, окропил углы святой водой. Посидел за столом, выпил чаю с мёдом. Потом посмотрел на Евграфа, который сидел у окна, курил, смотрел на снег.
— Контуженый? — спросил он тихо.
— Да, батюшка, — ответила Матрёна. — С войны вернулся — не в себе.
— Пройдёт, — сказал священник. — Время лечит. И молитва.
Он ушёл, оставив в доме тепло и свет.
В ту ночь Матрёна долго молилась. Она молилась за мужа, за детей, за свёкра, за тех, кто на войне. Ей казалось, что если она будет молиться достаточно сильно, то Бог услышит и пошлёт им мир. Не только в стране — в душе.
В январе 1918 года слухи стали ещё тревожнее. Говорили, что большевики идут на Кубань, что красные отряды уже подбираются к соседним станицам. Казаки начали прятать оружие. Иван Степанович достал из сундука старую шашку, протёр её, смазал.
— Пригодится, — сказал он.
— Не дай Бог, — ответила Матрёна.
Евграф на это молчал. Он сидел у печки, и Матрёна видела, как его пальцы сжимаются в кулаки. Она знала: он тоже хочет защитить семью. Но он не мог. Не сейчас. Может быть, позже.
В феврале в станицу пришли первые беженцы — из соседних деревень, где уже хозяйничали красные. Оборванные, голодные, напуганные. Матрёна дала им хлеба, молока, пустила переночевать. Женщина с двумя детьми плакала, рассказывая, как у них отобрали всё, как мужа расстреляли, как она бежала с ними через степь.
— Кошмар, — шептала Матрёна, качая голову.
— Это только начало, — ответила беженка. — Дальше будет хуже.
Матрёна не хотела верить.
В марте, когда уже запахло весной и снег начал оседать, в станице узнали, что на Кубани формируется Добровольческая армия. Белые, которые не признали советскую власть, собирали силы. Казаки разделились. Одни уходили в белые полки, другие ждали, третьи уже присягнули красным.
Иван Степанович сказал:
— Я с белыми. Моя присяга — царю и Отечеству.
— А ты, Евграф? — спросила Матрёна, хотя уже боялась ответа.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Я никуда не пойду. Я своё отвоевал.
Матрёна выдохнула. Это был первый раз, когда он сказал что-то определённое. Она обняла его, прижалась.
— Спасибо, — прошептала она.
Он не ответил, но руку положил ей на плечо.
В апреле станица зажила своей жизнью. Люди сеяли, пахали, надеялись на урожай. Дети бегали по улицам, Гришка играл в казаков, Машутка возилась в куклах. Евграф работал в поле, и Матрёна видела, как он постепенно возвращается к ней. Не весь, не до конца, но возвращается.
В мае, когда зацвели сады и степь покрылась разнотравьем, Матрёна почувствовала, что снова беременна. Она не сразу сказала мужу. Боялась его реакции. Но однажды вечером, когда они сидели на крыльце, она взяла его за руку и прошептала:
— Евграф, у нас будет ребёнок.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом его глаза наполнились слезами — впервые за всё время.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.
Он обнял её, и она чувствовала, как дрожат его руки.
В июне, когда лето вступило в свои права, Евграф впервые за долгое время улыбнулся. Гришка что-то сказал смешное, и он вдруг рассмеялся — тихо, неуверенно, но рассмеялся. Матрёна замерла, боясь пошевелиться. Потом заплакала. И он обнял её, прижал к себе.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Будет, — ответила она.
Она верила.
Лето 1917 года выдалось на Кубани щедрым и тёплым. Хлеба вызрели такие, что старики не помнили подобного урожая. Пшеница стояла золотая, тяжёлая, и ветер гнал по ней волны, как по морю. Казаки радовались — будет чем кормить семьи, будет чем платить налоги, будет чем запастись на зиму. Но радость эта была неспокойной, с примесью тревоги, которая въелась в каждый дом, в каждую хату, в каждое сердце.
Евграф работал в поле вместе с отцом. Они косили, вязали снопы, возили хлеб на ток. Работа была тяжёлая, но она лечила. Евграф понемногу оттаивал, становился живее, чаще разговаривал, иногда даже улыбался. Матрёна смотрела на него и видела, как к нему возвращается тот, кого она знала до войны. Не весь, не до конца, но возвращается. Она носила под сердцем третьего ребёнка и чувствовала, как он шевелится, как напоминает о себе. Это давало ей силы.
Дети росли. Гришка, которому уже пошёл шестой год, был шустрым, любопытным, вечно пропадал на улице с соседскими мальчишками. Машутка, трёхлетняя, тихая, ласковая, всё больше жала к матери, но иногда, осмелев, подходила к отцу, садилась рядом, и они могли подолгу молчать — ей было достаточно его присутствия.
В августе в станицу пришли новые вести. Говорили, что в Петрограде большевики готовят переворот, что Ленин вернулся из-за границы, что власть вот-вот перейдёт в руки Советов. Казаки спорили на сходах, одни говорили, что это спасёт Россию, другие — что погубит. Иван Степанович, старый казак, качал головой:
— Не к добру это. Не к добру.
— А что делать? — спрашивали его.
— Ждать, — отвечал он. — Как всегда.
Матрёна слушала эти разговоры и не понимала. Ей было не до политики. Ей было до мужа, до детей, до того, как дожить до завтрашнего дня. Она молилась. Каждую ночь, когда в доме стихало, она зажигала свечу перед иконами и шептала слова, которые знала с детства. Она молилась за мужа, за детей, за свёкра, за тех, кто на войне. И за то, чтобы мир, который она знала, не рухнул окончательно.
В сентябре, когда уже поспели яблоки и подсолнухи склонили тяжёлые головы, в станицу приехал беглый солдат. Он шёл с фронта, прятался в лесах, ночевал у добрых людей. Рассказывал, что в окопах голод, что командиры бежали, что солдаты братаются с немцами. Матрёна слушала и холодела.
— А что с нашими? — спросила она. — С казаками?
— Казаки воюют, — ответил солдат. — Пока воюют.
— А долго ещё?
— Не знаю, — сказал он. — Может, до зимы. Может, дольше.
Он ушёл, а Матрёна осталась. Стояла посреди двора, смотрела на небо, и ей казалось, что мир рушится. Не с грохотом, не с криком, а тихо, незаметно, как песок сквозь пальцы.
В октябре, когда уже похолодало и по ночам заморозки сковывали лужи, в станицу пришла весть о перевороте в Петрограде. Власть взяли большевики. Казаки спорили до хрипоты. Одни кричали, что это конец, другие — что начало новой жизни. Матрёна не спорила. Она ждала.
Евграф на сход не пошёл. Он сидел дома, и Матрёна радовалась этому. Она боялась, что его могут снова забрать. Война не кончилась, она продолжалась, и солдаты были нужны. Но пока его не трогали.
В ноябре, когда выпал первый снег, Матрёна родила. Сына. Крепкого, крикливого, с тёмными, как у отца, волосами. Назвали Иваном — в честь деда. Иван Степанович держал внука на руках, и слёзы текли по его морщинистым щекам.
— Дождался, — прошептал он. — Дождался.
Евграф стоял рядом, смотрел на сына, и в его глазах появилось что-то такое, чего Матрёна не видела давно. Жизнь. Надежда. Будущее.
— Сын, — сказал он. — Мой сын.
Он взял малыша на руки, и тот, словно почувствовав родного человека, затих.
— Ванька, — позвал Евграф. — Расти большой.
Матрёна смотрела на них и плакала. От счастья. От облегчения. От того, что всё было не зря.
Декабрь выдался холодным, снежным. В станице стало тревожно. Говорили, что большевики идут на Кубань, что красные отряды уже подбираются к соседним станицам. Казаки начали прятать оружие. Иван Степанович достал из сундука старую шашку, протёр её, смазал.
— Пригодится, — сказал он.
— Не дай Бог, — ответила Матрёна.
Евграф на это молчал. Он сидел у печки, держал на руках Ваньку, и Матрёна видела, как его пальцы гладят крошечную головку сына. Он хотел защитить. Но не знал как.
В конце декабря, перед самым Рождеством, в станицу приехал священник из соседнего хутора. Отец Николай был уже старым, седым, с добрыми, усталыми глазами. Он ходил по дворам, служил молебны, утешал плачущих. Зашёл и к Коршуновым.
— Мир дому вашему, — сказал он, переступив порог.
— И вам мир, батюшка, — ответил Иван Степанович, кланяясь.
Отец Николай отслужил молебен, окропил углы святой водой. Посидел за столом, выпил чаю с мёдом. Потом посмотрел на Евграфа, который держал на руках Ваньку, и улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Жизнь продолжается.
— Продолжается, — ответил Евграф.
Впервые за долгое время его голос звучал твёрдо.
В ту ночь Матрёна долго молилась. Она молилась за мужа, за детей, за свёкра, за тех, кто на войне. Ей казалось, что если она будет молиться достаточно сильно, то Бог услышит и пошлёт им мир. Не только в стране — в душе.
1917 год заканчивался. Станица готовилась встретить новый, 1918-й. Никто не знал, что он принесёт. Но Матрёна верила. Верила, что они выживут. Верила, что Евграф поправится. Верила, что дети вырастут. Верила, что мир, который они знали, не рухнул окончательно, а просто затаился, чтобы возродиться снова.
Она вышла на крыльцо, посмотрела на звёзды. Мороз щипал щёки, снег искрился под луной. Рядом встал Евграф.
— Не спится? — спросила она.
— Не спится, — ответил он.
— О чём думаешь?
— О завтрашнем дне, — сказал он. — О том, что будет.
— А что будет?
— Не знаю, — он взял её за руку. — Но мы вместе. И это главное.
Она прижалась к нему. Они стояли молча, глядя на звёзды, и снег падал им на плечи.
1917 год уходил в прошлое.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :