Света пересчитала купюры третий раз — двадцать три тысячи четыреста. Пальцы соскальзывали, она вытерла их о джинсы и начала снова. Конверт за подкладкой зимней сумки, в шкафу, за коробкой с обувью — если Дима когда-нибудь туда полезет, значит, случилось что-то библейское.
С октября она откладывала. По четыре тысячи, иногда по пять, один раз — три, потому что в ноябре сломался смеситель, а Дима сказал «вызовем мастера» и вызвал своего отца, который починил так, что теперь кран гудел на всю ванную каждое утро. Мастеру, кстати, Света потом всё равно заплатила две с половиной — но из общих, не из конверта.
Тридцать восемь тысяч на руки. Оператор колл-центра, входящая линия, Нижний Новгород. Восемь часов в наушниках, перерыв тридцать минут, если повезёт — тридцать пять.
Дима получал примерно столько же на заводе. Электрик, третий разряд. Но у Димы была особенность: каждый месяц он «занимал» у семейного бюджета — пять тысяч, восемь, однажды двенадцать. Матери на давление, сестре на памперсы, отцу непонятно на что. Деньги не возвращались. Света перестала спрашивать где-то в августе.
Зато у Светы было Лазаревское.
Гостевой дом «Магнолия», комната на втором этаже, завтраки включены, пять ночей — двадцать две тысячи на двоих. Она списалась с хозяйкой ещё в феврале. Марина Геннадьевна отвечала голосовыми, в которых на фоне орали чайки, и от одного этого звука у Светы что-то отпускало в груди. Тридцатого апреля — заезд. Впервые за четыре года — море.
Она даже Диме не говорила. Не потому что скрывала — просто бессмысленно. Его участие в планах на отпуск всегда выглядело одинаково: «Ну если получится», — и палец скользит по экрану дальше, мимо чьих-то пальм на Бали, мимо бассейнов с голубой водой, мимо жизни, которая к нему не имеет никакого отношения.
Первого мая свекровь Галина Фёдоровна приехала «просто заехать, на минуточку». Привезла банку своих солёных огурцов — крышка чуть вздутая, но «это нормально, они всегда так» — и пакет мятных пряников из «Светофора».
Света поставила чайник, выложила пряники на тарелку, нарезала сыр. Свекровь сидела на табуретке у стены — широко, уверенно, будто кухня принадлежала ей.
— Димочка, ты ж у меня работяга. Настоящий мужик, не тряпка. Не то что Наташкин Серёжа — тот вообще руки из одного места.
Дима улыбался, ломал пряник пополам. Когда мать хвалила, у него появлялось лицо десятилетнего пацана, получившего пятёрку.
— Светочка, — свекровь повернулась, и тон сменился мгновенно, как переключили канал. — Мы тут с Димочкой решили. Майские проведём у нас на даче. Всей семьёй. Я уже Наташе сказала, они приедут с детками.
Света поставила чашку.
— Это когда вы решили?
— Да на той неделе, Димочка звонил. Он что, не сказал тебе? — Галина Фёдоровна посмотрела на сына с умильным укором. — Вот растяпа.
Дима уставился в пряник.
— Ну и Димочка сказал, что вы проставляетесь. Мясо, всё к столу, напитки. Ну вы ж молодые, нормально зарабатываете. Не то что мы, пенсионеры.
— Мне шестьдесят три, — добавила она, хотя никто не спрашивал. — Я этот стол не утащу.
Света считала в голове. Мясо на семерых взрослых — нет, на восьмерых, Серёжин отец тоже наверняка приедет, Наташа без него никуда. Плюс дети, плюс напитки, плюс угли, плюс одноразовая посуда, плюс дорога туда-обратно на электричке, потому что машины у них нет. Минимум пятнадцать тысяч. Это две трети конверта. Это — «Магнолия» без завтраков, без комнаты на втором этаже, без чаек на голосовых Марины Геннадьевны.
— Дим, — сказала Света ровно. — Выйди на секунду.
— Чего это «выйди»? — свекровь подняла брови. — Секреты от матери?
— Галина Фёдоровна, мы на минутку.
В коридоре было два шага — от кухни до ванной. Света прикрыла дверь.
— Ты когда это обещал?
— Я не обещал. Я сказал «посмотрим». А мать услышала, что хотела.
— И не поправил.
— Ну а как я поправлю? Она расстроится.
— А я не расстроюсь?
Дима потёр шею. Когда нечего ответить, он всегда тёр шею, будто там где-то застряли нужные слова.
— Свет, ну это же раз в году. Мать реально целую зиму одна просидела.
— Она просидела зиму не одна, а с Наташей, которая живёт через три дома. Ты ездил к ней в феврале, в марте, на восьмое марта возил ей тюльпаны за полторы тысячи. Дим, она не одинокая бабушка из новостей. Она женщина с характером, которая умеет получать то, что хочет.
Дима молчал.
— У меня есть планы на майские, — сказала Света.
— Какие планы?
— Мои.
Он хотел спросить, но из кухни раздался голос свекрови, уже в телефон:
— Наташенька, всё, приезжайте к тридцатому. Дима берёт расходы на себя. Да, и мясо, и всё остальное. Нормальное бери, говядину, не эту дрянь из «Магнита» в вёдрах.
Света открыла дверь кухни. Свекровь держала телефон на громкой, голос Наташи звенел на всю квартиру:
— О, класс! Артёмка, слышишь? На дачу поедем, дядя Дима шашлык пожарит!
Детский визг. Свекровь улыбалась — широко, победно, как человек, который знает, что после детского визга возражать уже некому.
Свекровь уехала через час. Забрала с собой полпачки сыра со стола — «Наташке отвезу, она такой любит».
Света сидела на кухне, вертела чашку за ручку, по кругу, по кругу.
— Свет, — Дима сел напротив. — Ну давай скинемся. Я ж тоже вложусь.
— Чем? У тебя на карте девять тысяч. Из них три — за интернет и телефон. Сколько ты вложишь?
— Тысяч шесть наскребу.
— А остальное?
— Ну, вместе же. Я думал, ты добавишь. Ты ж всегда как-то умеешь деньги распределить.
Вот это «ты ж всегда умеешь» — Света его знала наизусть. Комплимент, который на самом деле был чеком к оплате.
— Дим, я не буду оплачивать банкет твоей маме.
— Это не банкет. Это семейный праздник.
— Семейный праздник — это когда скидываются все. А не когда одна семья платит за всех, потому что твоя мать решила за нас.
Дима покраснел — не от стыда, от злости. Каждый раз, когда Света говорила что-то про Галину Фёдоровну, в нём что-то включалось, древнее и безусловное.
— У неё давление, ей шестьдесят три года, она целый год ждёт, когда мы все соберёмся. А ты копеечницей хочешь выглядеть?
— Я не хочу выглядеть. Я хочу поехать в отпуск.
— Куда?
— На море. Я накопила. С октября.
Дима уставился на неё. Не обиженно, не зло — растерянно. Как человек, который зашёл в комнату и обнаружил, что мебель переставили.
— Ты копила? Откуда?
— С зарплаты. Я откладывала по четыре тысячи каждый месяц.
— И не сказала мне?
— Дим. Ты за последний год вынес из бюджета сорок семь тысяч. Я записывала. Маме на лекарства — двенадцать тысяч. Наташе на автокресло — восемь. Отцу — непонятно на что — семь. Ещё три раза по мелочи, я могу зачитать.
Она открыла телефон, показала заметку. Даты, суммы, назначения. Аккуратный столбик.
— Ни одна сумма не вернулась. Сорок семь тысяч — это два моих отпуска. За которые я бы увидела море.
— Ну это же семья, — сказал Дима тихо.
— Семья — это мы с тобой. Но ты почему-то всегда выбираешь ту семью.
Позвонила Наташа. Голос бодрый, хозяйственный.
— Свет, привет! Мы уже Артёмке сказали, он так обрадовался, прыгает по квартире. Не подведите, а?
— Наташ, я не смогу приехать на дачу.
— Как? А мама сказала, вы оба.
— Мама сказала — не я сказала. У меня другие планы.
Пауза. Потом Наташин голос стал другим — тем, которым она разговаривала, когда что-то шло не по плану.
— Свет, ну ты серьёзно? Ребёнок ждёт. Ты хочешь ребёнка разочаровать?
— Наташ, Артёмке четыре года. Он через час забудет и будет прыгать от чего-нибудь другого. Не делай из ребёнка аргумент.
Наташа бросила трубку.
Через двадцать минут пришло голосовое от свекрови. Три минуты семнадцать секунд. Света нажала «воспроизвести» и включила громкую, чтобы Дима тоже слышал.
Голос Галины Фёдоровны плыл по кухне — тягучий, подрагивающий, хорошо отрепетированный.
«Светочка, ну как же так. Я ведь для вас стараюсь. Для семьи. Я целую зиму планировала, хотела всех собрать, чтоб как люди, чтоб дети на воздухе. А ты экономишь. Экономишь на родных. Я Диме всю жизнь отдала. А ты — на шашлыках решила сэкономить. Мне даже обидно говорить, у меня аж давление подскочило...»
Света дослушала до конца. Не перемотала. Когда запись кончилась, на кухне стало тихо.
— Ну вот, — сказал Дима. — Довольна?
— Она давление не мерила. Она его вообще не мерит. Тонометр, который мы ей дарили на день рождения, стоит в коробке на антресолях. Я видела в январе.
Дима ничего не ответил. Встал, ушёл в комнату, лёг на диван и включил телефон. Через стенку Света слышала, как он листает ленту — тихое «шшик-шшик-шшик» — звук, которым в их квартире заканчивался каждый конфликт.
Двадцать девятого апреля Света положила на кухонный стол распечатку бронирования. Гостевой дом «Магнолия», Лазаревское, комната номер семь, заезд тридцатого апреля, выезд пятого мая. Оплачено. Невозвратное.
Она оплатила вчера ночью — с карты, привязанной к счёту, о котором Дима не знал. Не потому что прятала — он просто никогда не спрашивал. За четыре года брака он ни разу не поинтересовался, есть ли у Светы что-то своё.
— Это что? — Дима взял листок.
— Я уезжаю завтра. Одна. На пять дней.
— Ты шутишь.
— Похоже?
Он прочитал. Поднял глаза. Листок лежал на столе рядом с банкой свекровьиных огурцов — Света специально её не убирала. Вздутая крышка поблёскивала под лампой.
— А как же дача? Мама же...
— Дима, это твоя мама, твоя дача и твоё обещание. Мясо в «Магните» бывает по акции. Угли — двести рублей пакет. Справитесь.
— Ты предашь семью из-за какого-то моря?
Света смотрела на него и думала: он правда верит в то, что говорит. Для него мир устроен просто: есть мать, есть долг, есть «надо», и где-то в этой схеме есть Света — функция, которая должна работать.
— Я не предаю семью, — сказала она. — Я еду в отпуск. Впервые за четыре года. На свои деньги. Ты можешь поехать со мной — но тогда позвони матери и скажи сам.
Дима молчал минуту. Потом взял телефон и ушёл в коридор.
— Мам, привет. Да, мы тут... Ну, в общем, Света уезжает. Да. На море. Нет, я остаюсь. Да, я приеду. Нет, мам, я разберусь с мясом. Ладно. Ладно.
Света не удивилась. Одно дело ожидать, другое — услышать.
Тридцатого апреля Света села в поезд Нижний Новгород — Адлер. Плацкарт, верхняя полка, тридцать часов. Под подушкой — пакет с бутербродами и яблоком. В рюкзаке — сарафан, купальник, книжка, которую она купила ещё в декабре и не успевала открыть. Телефон она выключила, когда поезд тронулся.
На даче у Галины Фёдоровны к тому времени уже всё пошло не так.
Наташин муж Серёжа приехал с пакетом из «Магнита» — самое дешёвое мясо, уже замаринованное в пластиковом ведре, потому что «Дима же обещал нормальное, а я чего должен тратиться». Наташа прошлась по этому ведру взглядом, которым обычно смотрят на раздавленного голубя.
— Серёж, это свинячьи обрезки.
— А чего? Маринад есть, мясо есть. Нормально.
Галина Фёдоровна стояла на крыльце с кружкой чая и наблюдала, как Дима пытается разжечь мангал газетами, потому что жидкость для розжига никто не купил. Газеты были мокрые — ночью прошёл дождь, пачка лежала на веранде.
— Димочка, ну что ты возишься. Мужик ты или кто?
— Мам, щас, подожди.
— Вот Светка твоя уехала, и сразу видно — ты без неё как без рук. Она хоть и жадная, но хоть порядок был.
Дима стоял на коленях перед мангалом и дул на тлеющую газету. Дым шёл в лицо, глаза слезились.
Наташа молча сложила одноразовые тарелки обратно в пакет. Повернулась к мужу.
— Серёж, собирай детей. Мы уезжаем.
— Куда? Мы ж только приехали.
— Домой. Я не буду есть из пластикового ведра и слушать, как мама пилит Димку.
— Наташа! — свекровь повысила голос. — Ты что устраиваешь? Я ради вас всех!
— Мам, ты ради себя. Ты каждый год ради себя. Пусть Димка разбирается, он большой мальчик.
Наташа увела детей к машине. Артёмка не плакал — он уже играл в телефон на заднем сиденье. Ему действительно было всё равно.
Галина Фёдоровна посмотрела на Диму. Дима смотрел на мангал, из которого шёл жиденький дым.
— Жену свою даже на праздник удержать не можешь, — сказала свекровь. — Какой ты после этого мужик.
Дима не ответил. Мясо из ведра он всё-таки пожарил — оно пригорело снаружи и осталось сырым внутри, потому что угли легли неровно, а переворачивать он забывал, отвлекаясь на голосовые от матери, которая ушла в дом и теперь писала Наташе.
Горячей воды на даче не было — её так и не провели за все годы, хотя Галина Фёдоровна каждое лето говорила «в этом сезоне точно сделаем». Дима мыл решётку мангала ледяной водой из шланга, отскребая пригоревший маринад ногтями. Жирная вода текла по рукам и капала на ботинки.
В Лазаревском было семнадцать градусов. Не жарко — но после нижегородского апреля это казалось подарком. Гостевой дом «Магнолия» оказался ровно таким, как на фотографиях: белые стены, зелёные ставни, лестница на второй этаж со скрипучей третьей ступенькой.
Марина Геннадьевна встретила на пороге, сунула в руки ключ и кружку с кофе — «С дороги, пей, потом разберёшься».
Утром Света вышла на балкон. Белый пластиковый стул стоял именно там, где она его представляла. Между двумя платанами — полоска воды. Не открытка, не экран телефона — настоящая вода, настоящий горизонт. Кофе из турки — сто восемьдесят рублей в кафе внизу, хозяйка договорилась о скидке для постояльцев.
Света держала чашку обеими ладонями. Пенка подрагивала от ветра.
Радости не было. То есть была — но другая, не та, которую она себе рисовала полгода. Не лёгкая. Тяжёлая, как сумка из магазина, когда купила всё правильно, но до дома ещё далеко и ручки режут пальцы. Она знала: когда вернётся, ничего не изменится. Дима будет листать ленту. Свекровь запишет новое голосовое. Наташа перезвонит бодрым голосом.
Но сейчас — утро, кофе и полоска моря между платанами. Оплачено. Её конверт, её шесть месяцев.
Света допила кофе, перевернула чашку вверх дном на блюдце — так делала бабушка, хотя Света не верила ни в какие гадания — и пошла вниз, к морю, по бетонной лестнице с отбитыми перилами.