Когда они поженились, Егор уже знал, что Катя его не любит. Можно было догадаться и раньше: на свиданиях она откровенно скучала, на его сообщения отвечала через раз, поэтому, когда Катя предложила пожениться, он решил, что это какая-то шутка. Но Катя не шутила.
– Хочу пышную свадьбу, как в кино. Сможешь устроить? – спросила она.
– Смогу, – пообещал Егор.
Ему казалось, что он вытянул выигрышный лотерейный билет. До тех пор, пока на телефоне Кати не всплыло сообщение: «Я в городе на несколько дней, встретимся?».
Отправителя ждали Александр. Егор ждал, что Катя ему всё объяснит, расскажет, что к ней, например, приехал двоюродный брат. Но Катя сослалась на какие-то непонятные дела и исчезла на два дня. А потом соврала:
– Да ко мне подружка школьная приезжала. Лиза, помнишь, я рассказывала? Давно не виделись с ней, надо было всё обсудить.
– А на свадьбу ты её пригласила?
– Да, но она не сможет. Как раз командировка в это время. Ну, ничего страшного, у нас и так гостей много.
В животе у Егора образовался тугой комок, который набухал и раздувался с каждой минутой. Поэтому он и забрался в телефон к Кате, подсмотрев в зеркало пароль.
Переписку с Александром он не нашёл. Зато нашёл переписку с той самой Лизой. Катя ей писала:
«Привет. Можешь, если что, сказать, что ты прилетела в пятницу и субботу, и мы с тобой провели это время вместе?».
«Снова Александр?» – спрашивала Лиза.
«Ну да».
«А зачем ты замуж тогда выходишь?»
«Назло ему. Может, если я тоже буду в браке, он поймёт, что я чувствую».
Егор не стал устраивать сцен. Не потому, что боялся – просто знал: если начнёт задавать вопросы, Катя уйдёт. А он уже не мог представить жизни без неё. И решил стать идеальным мужем: утром кофе в постель, всегда свежесваренный, с пенкой, которую она любила, ужин со свечами к её возвращению, в выходные – спа-процедуры, премьера спектакля, шопинг и прочие развлечения. Он дарил цветы без повода, покупал украшения – изящные, дорогие. Ему казалось, что если заполнить всё вокруг Кати собой, любовь к Александру испарится, как туман рассеивается от солнечного тепла.
Катя забеременела через полтора года. Егор заметил раньше неё – головокружения и тошнота, отвращение к любимому кофе. Когда Катя сделала тест, она сказала:
– Егор, я не хочу ребёнка.
– Почему?
– Ты знаешь почему. Я не могу выпасть на год, у меня только-только начало получаться с карьерой. И вообще… Я не создана для этого. Для пелёнок, бессонных ночей, детских площадок. Это не моё.
Он опустился перед ней на колени, взял её холодные пальцы в свои.
– А если я сам пойду в декрет?
Катя подняла глаза и посмотрела на него так, будто видела впервые.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно. Я возьму отпуск по уходу за ребёнком. Ты рожаешь, выходишь на работу через пару месяцев, а я сижу с ребёнком. Ты даже не заметишь никаких перемен.
Катя долго молчала. Потом кивнула – коротко, будто принимала деловое предложение.
– Хорошо. Но имей в виду, что тебе придётся держать своё слово. Я не пойду в декрет. И потом не смогу заниматься всеми этими садиками, больницами и прочим.
Она родила в марте, в дождливую среду. Девочку. Егор плакал, когда взял её на руки – такую крошечную, такую беззащитную. Катя смотрела на них обоих устало и отстранённо. Через два месяца, как они и договаривались, Катя вышла на работу. Кормить перестала сразу, перевела дочку на смесь. А Егор оставался с дочкой – менял подгузники, гулял по парку, водил её по врачам и на развивающие занятия.
Иногда ему казалось, что всё получилось, что Катя перестала думать об Александре, что они стали настоящей семьей. Вечерами она возилась с дочкой, выходные проводила дома, а как-то раз даже сказала:
– Ты хорошо справляешься.
Но бывали дни, когда она возвращалась поздно. Не предупреждала. Не брала трубку. А потом заходила в квартиру, принося чужой запах мужского парфюма. Садилась за стол, ужинала молча, а когда Егор спрашивал, как дела, отвечала: «Нормально». И он знал, что лучше Катю сегодня не трогать.
Однажды ночью он проснулся оттого, что Кати нет рядом. Нашёл её на кухне – она сидела в темноте, с телефоном в руке. На столе стояла наполовину пустая бутылка вина, хотя после родов она почти не пила. Экран вспыхнул, и Егор успел увидеть только одно слово: «Скучаю».
Он не сказал ничего. Вернулся в спальню и смотрел в потолок до рассвета. Думал о том, что спасать можно только того, кто хочет быть спасённым. А Катя, кажется, никогда не хотела. Просто назло Александру вышла замуж, назло Александру родила, назло Александру оставалась в семье. Но не ради Егора или даже дочки. Он лежал и чувствовал, как внутри снова завязывается тот тугой комок – только теперь он был не в животе, а в груди, там, где сердце. И распустить его было невозможно.
Когда дочке исполнилось три, она пошла в детский сад. Конечно же, отводил её туда и встречал Егор. Катя приезжала к девяти вечера, когда дочка уже была накормлена, выкупана и читала сказку перед сном.
– Устала? – спрашивал Егор.
– Ужасно. Этот иск меня доконал.
Катя утыкалась в телефон, а он возвращался к ноутбуку – доделывать отчёты.
Егор решил, что было ошибкой лишить Катю декрета – если бы она больше проводила времени с дочкой, она бы понимала, как это здорово, и перестала тратить всё своё время на работу и страдания по Александру.
– Я хочу второго, – сказал он однажды вечером, когда они лежали в темноте.
Катя замерла. Егор почувствовал, как напряглось её тело.
– Нет.
– Почему?
– Ты серьёзно спрашиваешь? У меня партнёрство на горизонте. Ты предлагаешь мне всё бросить? Моя карьера вот-вот достигнет своего пика!
– Я не предлагаю тебе бросать работу, но можно же как-то совмещать… Няню, например, нанять. А то Ева растёт, и она одна…
– И что? Я тоже одна была, – отрезала Катя. – И мне было хорошо. И вообще, это моё тело, Егор. И мой ответ – нет. Одного ребёнка нам вполне достаточно.
Он замолчал. Лежал и слушал её дыхание, которое быстро стало ровным – Катя заснула, будто ничего не случилось. А он не спал до трёх ночи, глядя в потолок и думая о том, что второй ребёнок мог бы её привязать к семье.
Жена Егора не ценила, а вот на работе очень даже ценили. Ценили за надёжность, спокойствие, умение разгребать чужие авралы. И больше всех его ценила Верочка: двадцать три года, огромные глаза, восторженный взгляд и привычка всё комментировать.
– Ой, Егор Сергеевич, вы так классно презентацию сделали!
– Егор Сергеевич, а вы не могли бы мне объяснить этот отчёт? Я совсем запуталась.
– Егор Сергеевич, вы сегодня снова сами забираете дочку? Вы такой… Я никогда не встречала таких мужчин.
Он отмахивался сначала. Думал – молодость, пройдёт. Но Верочка не проходила. Она приносила ему кофе – точно такой, как он любил: чёрный без сахара, с корицей. Задерживалась у его стола, когда остальные уже уходили. И однажды сказала прямо, глядя снизу вверх:
– Ваша жена – самая счастливая женщина на свете. Она это понимает?
Егор тогда не ответил. Просто кивнул и ушёл в переговорную. А вечером дома сидел на кухне, смотрел, как Катя листает ленту, и думал: «Понимает? Нет. Но в этом я сам виноват».
На следующий день он зашёл к начальнику.
– Андрей Викторович, можно попросить вас о личном одолжении?
– Валяй.
– Верочку из моего отдела… Переведите куда-нибудь. В соседний, в аналитику, например.
Начальник поднял бровь.
– Конфликт?
– Нет, – Егор помолчал. – Она хороший специалист. Молодая, правда, но старательная. Даже слишком старательная иногда.
Андрей Викторович понял. Кивнул.
– Ладно, сделаем. Странный ты мужик, Егор, мало таких: с ребёнком нянчишься, от молодых девушек отмахиваешься… Что у тебя там за жена такая волшебная?
Егор ничего не ответил. А что тут скажешь?
Верочку перевели в пятницу. В понедельник она прислала ему сообщение: «Я всё поняла. Простите за мою назойливость, но я не могу управлять своими чувствами».
Он не ответил. А дома его ждала привычная картина: Катя снова написала в семь вечера, что задержится и что её не надо ждать. Егор приготовил ужин, покормил дочку, уложил спать. Сидел на кухне с остывшей пастой и перечитывал сообщение Верочки. Потом закрыл телефон и долго смотрел на дверь, которая не открывалась. Жена пришла в двенадцатом часу ночи. И от неё снова пахло чужим парфюмом.
– Устала, – сказала Катя, проходя мимо.
– Садись, поешь.
– Не хочу.
Она скрылась в спальне. Егор помыл посуду, выключил свет на кухне и пошёл в детскую – просто посидеть рядом с дочкой, погладить её по волосам, послушать, как она дышит. Тихо, мирно, без обмана. А утром он снова встанет в шесть, приготовит завтрак, отведёт дочку в сад, а сам поедет на работу – в пустой кабинет, где больше нет Верочки с её огромными глазами. И будет делать вид, что всё хорошо.
Так прошло ещё два года. Дочке исполнилось пять. Она научилась читать по слогам, требовала каждый вечер сказку про единорога и звала только папу. «Папа, дай попить», «папа, посмотри какая собачка», «папа, почитай мне книжку». Катя в этой маленькой вселенной была гостьей – вежливой, отстранённой, похожей на дальнюю родственницу, которая заезжает переночевать по дороге в командировку.
Егор перебрался в зал, и теперь они спали в разных комнатах, почти не пересекаясь: утром Катя пила кофе, уткнувшись в экран телефона, и уходила первой. Вечером возвращалась поздно, ужинала молча и уходила в спальню с ноутбуком. Иногда Егор ловил себя на мысли, что они живут даже хуже, чем соседи по коммуналке – у соседей хотя бы есть повод иногда поругаться из-за грязной посуды, а у них не было даже этого. Только вежливое «привет» и «пока». Только сухие сообщения: «Заберу дочку», «Оплатила коммуналку», «Я задержусь».
В октябре Катя сказала:
– Мне надо уехать на неделю. По работе.
– Куда?
– В Питер. Там конференция.
Егор не поверил. Не потому, что ревновал – ревность закончилась где-то на третьем году брака, когда он понял, что терять ему, по сути, нечего. Катя никогда ему не принадлежала. Просто он научился читать её ложь – по слишком ровному голосу, по отсутствию деталей, по тому, как она не смотрит в глаза.
– Хорошо, – сказал он. – Удачной поездки.
Она уехала в понедельник утром. Егор посмотрел историю браузера на общем планшете – Катя забыла выйти из аккаунта. Билеты были куплены не в Питер, а в Сочи.
Он не стал проверять дальше. Зачем? И так всё понятно. Александр, наверное, решил погреться на море. А Катя, наверное, решила составить ему компанию.
Егор сидел на кухне один, смотрел на пустой стул напротив и вдруг почувствовал странную лёгкость. Будто внутри что-то щёлкнуло, оборвалось, и стало тихо. Та тишина, которая бывает после долгой боли – когда уже не больно, потому что больше нечему болеть.
«Я устал», – подумал он. Просто и ясно. Не злость, не обида, не ревность. Усталость. Такая глубокая, что она доставала до костей.
Он вспомнил Верочку. Её огромные глаза, восторженный голос: «Вы самый лучший мужчина, которого я встречала». Тогда он перевёл её в другой отдел. Прошло два года. Она не писала, не звонила, не напоминала о себе. Наверное, уже забыла. Или нет.
Он нашёл её номер в старой рабочей переписке. Долго смотрел на экран. Нажал «вызов» в половине десятого вечера, когда дочка уже спала, а в квартире было так тихо, что слышно было, как гудит холодильник.
– Алло? – голос у Верочки был взволнованный и удивлённый.
– Привет. Это Егор. Егор Сергеевич, если ты ещё помнишь.
– Помню, конечно. Вы… у вас что-то случилось?
– Случилось. Я подумал… – он запнулся. Слова не шли. Слишком долго он был правильным. Слишком долго жертвовал собой. – Ты не хочешь завтра поужинать? Я приглашаю.
Егор уже пожалел, уже открыл рот, хотел сказать: «Забудь, это была глупая шутка», но Верочка ответила:
– Хочу. Во сколько?
Они встретились в маленьком итальянском ресторане, где Егор ни разу не был с Катей – она не любила итальянскую кухню, считала её слишком простой. Верочка пришла в синем платье, с распущенными волосами, почти без косметики. Она смущалась. Краснела, когда он смотрел на неё дольше пары секунд. Спрашивала про дочку, про работу, про то, как он вообще. И слушала – правда слушала. Егор рассказывал, и ему казалось, что он говорит слишком много, слишком откровенно, но остановиться не мог.
– Знаете, – сказала Верочка, когда они вышли из ресторана, – я тогда очень плакала, когда меня перевели. Думала, я вам противна.
– Ты не была противна. Ты была… опасной.
– Опасной?
– Для меня. Для моей совести. Я тогда ещё пытался быть хорошим мужем.
– А сейчас? – тихо спросила она.
Егор посмотрел на неё – на её лицо в свете фонаря, на чуть приоткрытые губы, на глаза, которые блестели. И вдруг понял, что не хочет отвечать. Не хочет думать. Не хочет быть правильным хотя бы один вечер.
Он поцеловал её. Она не отстранилась.
Катя вернулась из Сочи через десять дней – с загаром, которого не могло быть на питерской конференции. Егор не спросил ни слова. Только взял у неё из рук чемодан и сказал:
– Как отдохнула?
– Нормально, – ответила Катя, не глядя на него. – Устала только.
Он смотрел на неё – красивую, собранную, с идеальным маникюром и свежим загаром, который она привезла из Сочи. И вдруг подумал: «Когда я перестал её любить?». Теперь его сердце принадлежало другой. Его роман с Верочкой начался быстро – как пожар в сухую погоду. Верочка не задавала вопросов про Катю. Не требовала уйти из семьи. Не просила обещаний. Она просто была рядом – тёплая, живая, с потрясающей способностью видеть в нём хорошее. Она гладила его по голове и говорила: «Ты такой уставший. Почему ты всё тащишь на себе?». И он впервые за много лет позволял себе не тащить. Хотя бы на пару часов.
Иногда, лёжа рядом с Верочкой, слушая её ровное дыхание, Егор думал: «А что, если бы я встретил её раньше? До Кати, до всей этой боли?». И сам себе отвечал – неважно. Неважно, потому что есть дочка. Потому что он не сможет уйти, даже если захочет. Не из-за Кати. Из-за пятилетней девочки, которая каждое утро кричит: «Папа, иди ко мне!».
Верочка это знала. Однажды, когда они лежали в темноте, она тихо сказала:
– Просто знай: я буду всегда ждать. Даже если ты никогда не решишься.
Егор прижал её к себе и не ответил. Потому что не знал, что сказать. Потому что внутри снова завязался тот тугой комок – только теперь он был не из-за Кати. Из-за собственного бессилия. Из-за любви, которая пришла слишком поздно. И из-за другой любви, которую он так и не заслужил, но всё равно продолжал носить в себе, как старую пулю.
Однажды Катя снова вернулась после полуночи. Егор её не ждал, он просто переписывался с Верочкой. И почувствовав запах чужих духов, у него внезапно вырвалось:
– Я встретил другую.
Катя устало опустилась на стул.
– Ты это серьёзно? – спросила она тихо.
– Серьёзно. Она меня любит. Наверное, нам надо расстаться.
Лицо Кати исказилось. Она схватила его за руку и прошептала:
– Егор, мы расстались с Александром.
– Когда?
– Вот только что. Я встретилась с ним и поняла, что ничего нет. Совсем. Он уже не тот, и я не та. Или никогда не были теми. Я смотрела на него и думала о тебе. О том, как ты читаешь сказки Еве, как кофе мне утром варишь. И мне стало… стыдно. Очень стыдно.
У неё потекли слёзы.
– Я хочу сохранить семью, – сказала Катя сквозь плач. – Правда, хочу. Я дура, я эгоистка, я вела себя как последняя… Но я хочу попробовать всё исправить. Ради дочки. Ради нас.
Егор вытащил свою руку из её пальцев. Медленно, осторожно, как вынимают занозу.
– Слишком поздно, Кать.
– Почему поздно? Мы ещё живы. Мы не развелись. Ты же меня любишь… Ты всегда меня любил…
– Любил, – он кивнул, и голос его дрогнул впервые за этот разговор. – Очень любил. Я ждал столько лет, Катя. Ждал, что однажды ты проснёшься и посмотришь на меня так, как смотрела на него. А теперь уже поздно.
Катя закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. Егор смотрел и не двигался с места. Раньше он бы бросился её обнимать, утешать, говорить, что всё наладится. Сейчас он просто смотрел на неё, а думал о Верочке.
– Ты её любишь? – спросила Катя, не поднимая головы.
– Не знаю. Но с ней я могу быть собой. Просто человеком, которого можно любить. И мне этого достаточно.
Катя подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие, совершенно чужие – в них не было ни гнева, ни ненависти. Было только удивление. Как будто она впервые увидела свою жизнь со стороны и не узнала её.
– Я думала, ты всегда будешь ждать, – прошептала она. – Ты был таким терпеливым. Я думала…
– Я знаю, – перебил Егор. – Я тоже так думал.
– И что теперь будет? – спросила она.
– Я не знаю. Наверное, развод. Дочка может жить у нас по очереди. Если захочешь. Если нет – я могу забрать её себе.
– Я хочу, – быстро сказала Катя. – Я хочу её видеть. Я люблю её. Просто не умею показывать. Я не умею, Егор. Меня никто не научил.
Егор не знал, что на это сказать. Он смотрел на жену и чувствовал странную, щемящую пустоту, в которой ещё предстояло научиться жить. Без надежды спасти ту, которая не хотела спасения. Без права быть святым. Просто – человеком, который, наконец, разрешил себе устать.