5 глава
На другой день, к вечеру, когда солнце уже не пекло, а только мягко золотило верхушки деревьев, Настя вышла из дома. На ней было то самое ситцевое платье в мелкий цветочек, в косы вплетена алая лента, а на голове — венок из полевых ромашек, сплетенный только что, перед самым выходом.
Бабушка Марфа выглянула в окно, перекрестилась и улыбнулась:
— Иди, иди, касатка. Хороший парень-то Дима. Тихий, воспитанный. Не то что некоторые охальники.
Настя ничего не ответила, только поправила венок и вышла за калитку.
Дима уже ждал её у старой ветлы — того самого места, где они вчера разговаривали. Он был непривычно наряжен: белая рубаха, чистая, выглаженная, волосы зачесаны назад и смочены водой, чтобы не топорщились. В руках он держал букет полевых цветов — скромный, но трогательный.
— Здравствуй, Настя, — сказал он, протягивая цветы и чуть краснея. — Это тебе.
Настя взяла букет, понюхала и улыбнулась. Улыбка вышла мягкой, без привычной колючести.
— Спасибо, Дима. Ты очень внимательный. Пойдем? — она кивнула в сторону реки, которая блестела внизу, за огородами.
— Пойдем, — ответил он и, помедлив, предложил: — Может, руку подать? Тропинка там узкая, неровная.
— Обойдусь пока, — ответила Настя, но без злости. — Спасибо за заботу.
И они пошли рядом, не касаясь друг друга, но близко — так, что плечи почти соприкасались.
Река в этом месте была неширокой, но чистой и быстрой. На том берегу начинался сосновый лес, пахло смолой и нагретой за день хвоей. Они нашли удобную полянку у самой воды, где старая ива склоняла ветви к самой глади, и сели на траву. Дима расстелил принесенную с собой дерюжку, достал из узелка краюху хлеба, несколько огурцов и кувшин с молоком.
— Ты и поесть захватил? — удивилась Настя. — Я думала, просто гулять пойдем.
— А что ж гулять на голодный желудок? — улыбнулся Дима. — Я у тетки своей спросил, она сказала, что девушки это любят, когда их угощают.
— Умная у тебя тетка, — усмехнулась Настя, принимая кусок хлеба.
Они сидели, смотрели на воду, изредка перебрасывались словами. Дима рассказывал о книгах, которые прочитал за зиму, о войне — немного, без страшных подробностей, больше о товарищах своих, с которыми служил. Настя слушала, поджав колени к подбородку, и ей было спокойно и хорошо.
Но покой этот длился недолго.
— Ого, какие люди! — раздался вдруг знакомый голос за их спинами. — А я думал, тут рыба клюет, а тут вон какая рыба нашлась!
Настя и Дима обернулись.
Из кустов, ломая ветки, вылезал Иван. Он был в расстегнутой рубахе, сапоги в пыли, в зубах травинка — такой весь небрежный, но, как всегда, видный и заметный. В одной руке он держал удочки, в другой — котелок и какой-то узелок с едой.
— Ты чего здесь, Вань? — спросил Дима, поднимаясь на ноги и невольно делая шаг вперед, будто защищая Настю.
— Как чего? — Иван сделал удивленное лицо. — Рыбалить пришел. А вы, я гляжу, тут культурно отдыхаете. Не помешаю?
Настя надула губы. Губы у нее были полные, розовые, и когда она их так выпячивала, это делало её похожей на рассерженного ребенка. Она скрестила руки на груди и смотрела на Ивана тяжелым, недовольным взглядом.
— Ты уже помешал, — сказала она резко. — Мы, между прочим, вдвоем гуляем. Есть такая традиция — свидание называется. Неужели не слышал?
— Свидание? — Иван хмыкнул и опустил свои удочки на траву. — Так это ж хорошо. Я как раз за компанию. Третий — не лишний, как говорится. Да и присмотрю за вами, чтобы чего не вышло.
— Ничего у нас не выйдет, — отрезала Настя, поднимаясь с травы и отряхивая платье. — И присмотр нам не нужен. Иди своей дорогой, Ваня.
Дима стоял молча, переводя взгляд с Насти на Ивана. Он видел, как напряглись плечи девушки, как сверкнули её глаза, и понимал, что еще минута — и она начнет кричать или, чего доброго, полезет в драку. А Иван, наоборот, будто только этого и ждал — стоял с вызывающей улыбкой, чуть расставив ноги, как борец перед схваткой.
— Вань, — тихо сказал Дима, подходя к нему вплотную. — Давай не будем скандалить. Если уж пришел — оставайся. Но только веди себя как человек. Без этих твоих… выкрутасов.
— Каких еще выкрутасов? — Иван вскинул брови, изображая непонимание.
— А таких, — Дима понизил голос, чтобы Настя не слышала. — Не надо выделываться. Не надо никого задирать, ни на что намекать, не надо притворяться. Если уж остаешься — будь проще. Естественно. Как с людьми разговариваешь, так и с нами. А если опять начнешь петушиться — уходи. Мы без тебя обойдемся.
Иван посмотрел на Диму с удивлением. Он привык, что тихий писарь всегда уступает, сглаживает углы, молчит. А тут — смотри-ка, голос твердый, взгляд прямой. И отступать, видно, не собирается.
— Ладно, — буркнул Иван, отворачиваясь. — Буду я естественный. Не маленький, пойму, как себя вести.
Настя, которая слышала весь разговор, еще раз надула губы, села на дерюжку и демонстративно отвернулась в сторону реки.
— Оставайся, — бросила она через плечо. — Но если что не так — пеняй на себя. Я тебя и удочкой огреть могу.
— Да понял, понял, — Иван присел на траву чуть поодаль, положил рядом удочки и котелок. — Будь спокойна, царевна Несмеяна. Я сегодня паинька.
Сели они втроем. И как-то неловко стало — не так, как прежде. Дима и Настя сидели близко, Иван — в сторонке, как отрезанный ломоть. Молчали. Слышно было только, как вода плещется да где-то в лесу кукушка отсчитывает кому-то года.
Иван первое время действительно молчал. Сидел, поджав ноги, смотрел на воду и покусывал травинку. Но долго молчать он не умел — натура брала свое.
— А красиво здесь, — сказал он наконец, оглядываясь по сторонам. — Раньше как-то не замечал. Или не смотрел.
— Всегда красиво было, — отозвался Дима, радуясь, что разговор начался без скандала. — Просто мы привыкли и не видим.
— А в городе у вас, Настя, — обратился Иван к ней, стараясь говорить спокойно и даже вежливо, — тоже река есть?
Настя покосилась на него недоверчиво, но ответила:
— Есть. Только она широкая, большая. И берега бетоном залиты, и теплоходы ходят. Не то что здесь.
— Здесь лучше, — сказал Иван и неожиданно добавил: — И люди здесь, может, проще. Душевнее. А ты к нам приехала — и сама, гляжу, простой стала. Правильно, Настя. Душой оттаяла.
Настя удивилась. Она не ждала от Ивана таких слов. Посмотрела на него внимательнее — вроде не издевается, говорит всерьез.
— Может, и оттаяла, — тихо ответила она. — Здесь хорошо. И бабушка у меня добрая. И работа нравится. И Дима… приятный собеседник.
Дима заулыбался, а Иван слегка помрачнел, но смолчал. Закинул удочку, чтобы занять руки и не лезть с глупостями.
Так и сидели они втроем до самого заката. Разговаривали — сначала осторожно, потом всё свободнее. Иван рассказывал о фронте — без хвастовства, просто, по-человечески. Настя слушала и не перебивала. Даже спросила пару раз про ранение, про то, как лечили.
Дима подкладывал дров в небольшой костерок, который развел, когда стемнело. Смотрел на Ивана и Настю, и на душе у него было тревожно. Но он верил, что всё будет хорошо.
А Ваня, глядя на огонь, вдруг подумал: «А ведь и правда — когда не выделываешься, когда по-простому — и она слушает, и Дима не злится. Чего ж я раньше-то дурака валял?»
Вслух он, конечно, ничего не сказал. Только подбросил ветку в костер и улыбнулся своим мыслям.
Так они втроем и гуляли — странная компания, в которой никто никому не уступал, но и никто ни с кем не ссорился. И ночь опускалась на деревню, укрывая реку, лес и этих троих молодых людей своим мягким, темным крылом.
Продолжение следует
