Зал Дивана в Топкапы.
Свет проникает сквозь цветные решетки окон, падая на парчовые подушки и оружие на стенах.
Ахмед III восседал на низком, облицованном перламутром троне, возвышающемся на мраморной подставке. Его лицо, обрамленное черной бородой, хранило каменное спокойствие, но правая рука нервно теребила чётки из балтийского янтаря — недавний дар шведского короля Карла . Жест был красноречивее любых слов.
Визири, как статуи, замерли склонив головы. Шейх-уль-ислам, бледный, словно его собственная чалма, стоял ближе всех к султану, судорожно листая страницы Корана в поисках оправдания грядущему кровопролитию.
— И так , — голос султана Ахмеда прозвучал тихо, но звеняще, как натянутая тетива.
Диван зашудел, зашуршали кафтаны.
— Я слушал вас три луны, — продолжил султан, обводя взглядом собравшихся. — Вы говорили мне о шёлке, о фонтанах у Чина-кёшкю... о выгодной торговле с «северным соседом».
Великий визирь Нуман паша, опустил взгляд. Он был архитектором мира, но сейчас чуял запах грозы.
— Сегодня утром, — падишах выдержал паузу, доставая из-за пояса свиток, — гонец из Бахчисарая принёс весть. Московский царь объявил нам войну из-за того, что мы предоставили убежище шведскому королю. Его драгуны перешли границы Молдавии, подстрекая гяуров к бунту.
Тишина стала вязкой. Кто-то из младших визирей невольно сглотнул. Война с Россией — это не поход на персидский Азербайджан. Это мороз, грязь и «огненные стрелы», которые убивают лучших янычар.
Нуман паша осмелился поднять голову:
— Мой повелитель, Тень Аллаха на земле. Казна истощена дворцами, а янычары месяц не получали полного жалования. Если мы объявим газават сейчас, они могут...
— Могут что? — перебил султан, и в его глазах мелькнул опасный блеск. — Пожаловаться в кофейню? Я научу их снова побеждать. Или я забуду, как пахнет порох?
Султан Ахмед резко поднялся.
— Слушайте мой указ, — голос султана крепчал, наливаясь металлом. — Россия хочет отнять у нас Крым — нашу жемчужину. Если Крым падёт, они придут в Стамбул через проливы, которые охраняют наши бездельники-капуданы.
Он спустился на одну ступень, приблизившись к карте, расстеленной на полу. Его расшитая туфля наступила на территорию Подолии.
— Готовиться к походу. Я говорю о большом походе. Янычарам — удвоить рацион и выплатить жалование за два месяца вперёд кровью из моей личной сокровищницы. Сипахам — седлать коней. Флоту — выходить в Чёрное море, пусть даже вода там ледяная.
Султан замолчал, переводя дыхание. Затем, неожиданно для всех, его лицо расслабилось. Он взял с подноса хрустальную чашу с шербетом, отпил глоток и буднично, как о погоде, добавил:
— И пусть приготовят мою самую тяжёлую кольчугу. Та, что из Дамаска. Пойду с войском сам, как пристало падишаху. Русь должна знать: Османы не торгуют землёй — они её приращивают через седло.
Последние слова упали в гробовую тишину.
Близился вечерний азан. В покоях валиде Эметуллах султан было тихо: пахло ладаном и сушеными лепестками роз, которые Эметуллах султан добавляла в кофе. Она сидела на низкой софе у окна, перебирая чётки из тёмного нефрита, когда за дверью послышался сдержанный шорох ног.
Дверь отворилась. Два юных шехзаде, Махмуд и Осман, вошли, низко поклонившись. На Махмуде лежала печать старшинства: он держался прямо, даже чопорно, стараясь казаться взрослым. Осман, года на два младше, напротив, вертелся, с любопытством оглядывая павлиньи перья в вазе.
— Подойдите, мои львята, — голос бабушки был спокоен, как гладь пруда в саду Топкапы. — Присядьте у моих ног, как в детстве.
Мальчики послушно опустились на шёлковые подушки у её ног. Эметуллах султан провела сухой, но ласковой рукой сначала по голове Махмуда, затем Османа.
— Махмуд, ты хмуришь брови. О чём думает? — спросила она, не глядя, но чувствуя напряжённость старшего внука.
Шехзаде опустил глаза:
— Валиде, диван шумит. Боюсь, что не смогу удержать меч справедливости твёрдой рукой. Каждый видит свою выгоду. Евнух проговорился, что повелитель готовиться к военному походу. Я тоже хочу в поход, поднять меч против неверных.
Эметуллах султан усмехнулась:
— Вот тебе мой совет, Махмуд. Меч — это железо. Ржавеет он не от крови, а от лжи. Твоя сила не в том, чтобы кричать громче всех, а в том, чтобы молчать тогда, когда другие теряют головы. Султан, который спешит наказать, наказывает самого себя. Сначала послушай, потом подумай, и только потом говори «казнить».
Осман поднял на неё блестящие глаза:
— А мне, валиде? Вчера брат сказал, что я ещё мал и мне нельзя пока воевать.
Валиде взяла лицо младшего в свои ладони:
— Осман. Ты мал ещё, да, но и сабля бывает маленькой, да острой. Твоя задача сейчас — учиться. Смотреть и запоминать. Когда настанет твой час, ты должен знать о янычарах больше, чем их аги, а о повадках врага больше, чем лазутчики. Вот тебе второй совет: Никогда не показывай, что ты голоден для власти. Голодного зверя легко поймать на приманку.
Мальчики замолчали. Махмуд вдруг спросил:
— Но разве мы не братья? Я знаю, что братья часто становятся врагами из-за трона.
Эметуллах султан тяжело вздохнула, и на секунду в её глазах мелькнула древняя боль всех матерей Османской династии:
— Пока вы оба у моих ног, запомните третье. Стена, сложенная из одного камня, рухнет от первого ветра. А стена, где камни держат друг друга, простоит века. Вы — одна кровь. Махмуд, ты старший — защищай Османа, пока он не встанет с тобой плечом к плечу. Осман, ты младший — не позволяй зависти закрасться в сердце. Если не будет братства в гареме, не будет справедливости в государстве.
Она подала знак служанке, и та внесла поднос с шербетом и финиками.
— Ешьте. Сладкое возвращает ясность мысли.
Когда мальчики, откусив сладостей, успокоились, Осман неожиданно спросил:
— Валиде, а Вы боитесь смерти?
Эметуллах султан глубоко вздохнув, произнесла:
— Смерть — это дверь, мой свет. Бояться надо не того, что за дверью, а того, как ты прожил жизнь до неё. Вы — будущее. Ваши имена будут писать золотом или стирать грязью. Выбирайте, чтобы написанное золотом не смыли слёзы народа.
Она поцеловала каждого в лоб.
— Идите. И помните: тигром становится тот, кто учится терпению у кошки.
Махмуд и Осман поклонились и вышли. А Эметуллах султан осталась сидеть у окна, провожая их взглядом, в котором смешались гордость и тревога — извечные спутницы женщин в гареме, растивших султанов.
Покои Бану хатун были затемнены. Тяжёлые шторы из Бурсы задернуты — не столько от солнца, сколько от чужих взглядов. Сама хатун, беременная уже на девятом месяце, полулежала на подушках, положив одну руку на округлившийся живот. Лицо её было бледным, но взгляд — острым, как лезвие ятагана.
Дверь бесшумно отворилась. Главная калфа — старая Афифе, верная служанка Эметуллах султан — ввела трёх девушек.
Они стояли рядком, опустив глаза: одна круглая, румяная, с руками для теста, вторая тонкая как тростинка, с длинными цепкими пальцами, третья — незаметная, мышиная, такая лучше всего подходит для того, чтобы стоять у стен и запоминать шёпот.
— Госпожа, — калфа поклонилась, — валиде султан прислала вам новых служанок.
Бану хатун не шелохнулась. Только веки чуть приподнялись, и она медленно, очень медленно перевела взгляд с одной девушки на другую. Сначала на круглую. Та улыбнулась слишком сладко. Потом на тонкую. Та дышала слишком тихо, будто боялась выдать себя звуком. Потом на мышиную. Та не поднимала глаз — но это было подозрительнее всего.
— Выйдите, — голос Бану хатун был спокоен, как вода в колодце перед бурей.
Девушки переглянулись. Афифе калфа замялась:
— Но госпожа, валиде султан будет недовольна, если…
— Я сказала — выйдите.
Девушки выскользнули. Осталась только Афифе, переминающаяся с ноги на ногу. Бану хатун с трудом приподнялась, опираясь на подлокотник. Живот мешал, но это не мешало её голосу резать, как бритва.
— Ты тоже глупа, Афифе, или притворяешься? — хатун усмехнулась одними уголками губ. — Три новые наложницы. Все от валиде султан. Все с ласковыми лицами и липкими пальцами. Одна запомнит, сколько раз я вздохнула. Вторая узнает, о чём я шепчу ночью. Третья будет считать шаги до тронного зала.
— Госпожа, но валиде султан желает Вам только добра! Вы носите ребенка Династии!
Бану хатун положила руку на живот и посмотрела в окно, где виднелись башни гарема — глазницы, которые никогда не спят.
— Добра? — она тихо рассмеялась, но смех был горьким. — Добра желают мёртвым, Афифе. Живым желают пользы. А польза валиде-султан — знать всё, что я ем, о чём думаю и кому молюсь. Особенно когда у меня в животе растёт наследник.
Она перевела взгляд на калфу:
— Я не нуждаюсь в шпионках. Если валиде султан хочет знать, дышит ли её внук, пусть пришлёт своего лекаря — одного, без лишних ушей. А если хочет знать мои мысли… — она замолчала на миг, — пусть спросит у меня сама. Как женщина у женщины. А не через гаремных змеек.
Она махнула рукой, жест был усталым, но не терпящим возражений.
— Отослать их обратно. Скажи валиде султан: «Бану хатун благодарит за заботу, но в её покоях чужие уши только мешают ребёнку спать». Иди.
Афифе вышла.
Бану Хатун осталась одна. Она снова легла на подушки и закрыла глаза, но рука всё так же лежала на животе — защищая. Она знала: в гареме нет ничего опаснее беременной женщины. И ничего подозрительнее — для валиде султан.
За дверью послышался приглушённый шёпот, шуршание платьев и быстрые шаги — три наложницы уходили туда, откуда пришли, унося с собой только запах её презрения.
А где-то в дальних покоях Эметуллах-султан, перебирая чётки, уже знала ответ, ещё до того, как Афифе переступила порог. И слегка улыбнулась: Бану хатун умна. А умная невестка — либо величайшее благо, либо величайшая угроза. Ну ничего, родит и сразу же уедет в Старый дворец.
Утро только вступало в свои права. Солнце ещё не поднялось над стенами Топкапы, но гарем уже зашевелился — тихо, как змеиный клубок. Где-то плескалась вода в фонтане, где-то калфы перешёптывались, разнося новости быстрее, чем ветер разносит листья по дворцовому саду.
Михришах хатун не спала всю ночь. Вернее, она спала — но как спят победительницы: чутко, сладко, с улыбкой, которая не сходила с губ даже во сне. А когда первые лучи солнца скользнули сквозь решётчатые окна, она уже стояла перед медным зеркалом, и служанка расплетала её косы, ещё хранившие запах сандалового масла и — о, счастье! — лёгкий аромат ладана из покоев падишаха.
— Ты знаешь? — спросила Михришах у своей верной служанки Джансу, не оборачиваясь. Голос её был томным, как шёлк, которым расшивали её новый халат. — Он смотрел на меня. Даже когда я одевалась. Смотрел.
Джансу, девушка молодая, промолчала. Она знала: утренняя радость наложницы опаснее вечерней грусти. Но Михришах не ждала ответа. Она сама себе была и судьёй, и зрителем.
Она вышла в коридор. Шла медленно, вразвалочку, чуть покачивая бёдрами — не для того, чтобы соблазнять, а чтобы все видели: этой ночью падишах снова выбрал меня. Голову держала высоко.
Внутренний двор гарема был уже полон женского шёпота. Наложницы замирали, пропуская её, и провожали взглядами — кто с завистью, кто с ненавистью, кто с притворным почтением. Михришах ловила эти взгляды, как рыбак ловит рыбу, и каждый из них подкармливал её радость.
Она остановилась у фонтана. Села на каменный край, опустила пальцы в холодную воду. Напротив, в тени колонны, стояла молодая Айше — девушка из гарема верная служанка БанухХатун. Михришах посмотрела на неё с лёгкой усмешкой.
— Твоя госпожа, должно быть, плохо спала сегодня? — спросила она, не скрывая ехидства. — Стены тонкие. Говорят, ночью ветер завывал.
Айше промолчала, опустив глаза, но её сжатые губы выдали всё.
Михришах рассмеялась — тихо, сладко, как звон колокольчика, но в этом звоне слышалась сталь.
— Бедная Бану, — продолжала она, рассматривая свои ногти. — Она думала, что достаточно быть красивой. Или достаточно быть беременной. Но падишаху нужна женщина, которая не только носит наследников, но и умеет быть рядом. А она... что она? Она предательница.
Она поднялась, отряхнула низ платья. Её глаза блестели, как два драгоценных камня.
— Скоро повелитель забудет её имя, — сказала она, почти шёпотом, но так, чтобы слышали все вокруг. — Он будет еще и еще звать меня. Только меня. А Бану хатун... она в прошлом. Так и надо этой змее.
Она ушла, оставив за собой запах мускуса и тяжёлое молчание. Но в этом молчании уже зрели новые шёпоты, новые заговоры, новые слёзы — потому что гарем никогда не спит, и счастье одной здесь всегда означает горе другой.
А в покоях Бану хатун в тот самый час было тихо. Она сидела у окна, положив руки на живот, и смотрела на утро. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Иногда молчание бывает громче любых победных песен.
-Никто не посмеет меня выгнать из этого дворца,-прошипела Бану хатун
Михришах хатун же, вернувшись к себе, велела подать кофе с фисташками и смотрела в зеркало, улыбаясь собственному отражению. Она была уверена — только что выиграла войну. Но войны в гареме длятся годами, и победа часто оказывается лишь началом нового сражения.
К Бану хатун подошла маленькая Фатьма султан и присела на диван рядом. Бану хатун улыбнувшись дочери, погладила ее по волосам, произнесся:
- Смотри на меня, Фатьма. Моя кровь — рабыня, купленная за серебро. Но твоя кровь — наполовину из рода Османа. Ты — моя крепость. Пусть визири шепчутся за стенами, пусть старшие хатун плюют вслед — клянусь пророком, они сотрут ноги, входя в твои покои. Ты не будешь ничьей тенью, доченька. Ты станешь той, кто дарует власть. А я... я буду шептать тебе нужные слова, даже когда у меня сотрутся зубы от старости. Никто, слышишь? Никто не вышвырнет нас во дворец третьего сорта. Или мы умрём здесь, на этих подушках, или поднимемся на самую вершину власти.
Девочка сидела и улыбаясь слушала мать.
Прошла неделя
Русский царь, этот северный медведь, осмелился напасть на союзников Османов, и Ахмед III, чьи пальцы привыкли листать страницы книг из собственной библиотеки, теперь сжимал эфес сабли.
День отъезда выдался серым, пыльным. Солнце не могло пробить дым от факелов и конского навоза. Бану Хатун, которую не пустили на стены (только Валиде-султан имела право махать вслед), встала у резного окна, чуть сдвинув решётку шафака.
Она видела, как султан Ахмед III, одетый не в парчу, а в тёмный стёганый кафтан и высокую шапку с вуалью, сел на белоснежного жеребца. Рядом гарцевал великий визирь и хранитель султанских покоев Ибрагим. Сотни знамён — зелёных, красных, с полумесяцами — колыхались, как зловещий лес. Янычары били в медные котлы, отбивая такт похода.
— Аллах Акбар! — пронеслось над дворцом, и толпа воинов двинулась к воротам.
Бану прижала ладонь к стеклу. Ей показалось, что в последний момент султан обернулся и посмотрел именно на её окно — туда, где за решёткой скрывалась женщина с рабской кровью и дочерью-принцессой.
— Уезжает, — прошептала маленькая Фатьма, проснувшись и потерев глаза. — Он вернётся?
Бану взяла дочь за руку и положила на свой живот, где пинался будущий брат или сестра.
— Вернётся, — сказала она ровно, — вернется к нам.
Это случилось глубокой ночью, когда луна спряталась за тучи, а во дворце гасли последние огни. Бану хатун проснулась от того, что низ живота скрутило железным обручем. Сначала она замерла, боясь пошевелиться. Вторая схватка накрыла волной — более жаркой и долгой.
— Айше, — позвала она служанку
Третья схватка заставила её вскрикнуть громче. Но тело оказалось сильнее разума. Струйка тёплой воды потекла по ногам, пропитывая шёлковые шальвары.
— Эй, кто-нибудь! — крик прорвался сквозь зубы.
Дверь распахнулась. Вбежала Айше. За ней суетились молодые рабыни, бледные, как полотно. Проснувшись из-за криков своей матери Фатьма султан сонная вышла из своей комнаты
-Мамочка, что случилось?
— Уведите ее, — велела Бану, указывая на Фатьму. — Унесите дочь.
Фатьму увели в соседнюю комнату. А в покоях Бану начался ад.
Часы родов
Пришла повитуха и она начала действовать молча и жёстко. Она заставила Бану ходить по комнате — схватка за схваткой, шаг за шагом. Потом — на колени, лицом в подушки. Потом — лёжа на боку, сжимая в кулак край дивана.
— Кричи, хатун, — велела старуха, когда Бану попыталась вновь закусить губу до крови. — Кричи, пусть слышат все. Пусть знают, что ты мужаешь.
И Бану закричала. Не от боли — от ярости. От страха, что не выдержит. От мольбы к Аллаху.
«Не дай умереть , не дай, не дай... Он должен увидеть сына... Я не могу подвести его...»
За окном уже светало, когда последняя, самая долгая схватка выгнула её тело дугой. Повитуха что-то шептала, раздвигая бёдра роженицы, потом резко сказала:
— Тужься! Сейчас или никогда!
Бану вцепилась в плечо рабыни, прикусила подушку и выдохнула — нет, вытолкнула из себя весь мир, всю боль, весь страх. В ушах зашумело, перед глазами поплыли золотые круги.
А потом раздался крик.
Тонкий, звонкий, требовательный.
Крик новорождённого.
— Мальчик! — голос повитухи дрогнул от уважения. — Хатун, смотри. Сын. Здоровый, крикливый, весь в тебя.
Бану, обессиленная, всё же приподнялась на локтях. Ей показалось, что в комнате вспыхнул свет — хотя свечи догорели и только серый рассвет пробивался сквозь решётку.
Крошечное тельце, перепачканное кровью и слизью, орало, сжимало кулачки и дёргало ножками. Между ножек — то, что меняло всё. Она теперь Бану султан.
Мать шехзаде.
— Покажи, — прошептала Бану, протягивая дрожащие руки. — Дай мне.
Ребёнка положили ей на грудь. Маленький, горячий, пахнущий чем-то первобытным — солью, железом и надеждой. Он замолчал на секунду, будто узнал сердцебиение матери, и снова закричал — уже тише, требовательно прижимаясь к ней.
— Сулейман, — выдохнула Бану. — Я назову его как Сулеймана Великого.
Повитуха покачала головой:
— Имя даст наш повелитель, глупая.
Старуха ловко перерезала пуповину ножницами, нагретыми в огне свечи, и принялась обтирать младенца тёплым маслом и шерстью. Бану же, обессиленная, но счастливая, погладила живот — опустевший, мягкий, ещё помнящий толчки.
Первый час
В покои вошла Валиде Эметуллах султан. Ей доложили сразу, как раздался первый крик ребёнка. Она подошла к постели, взяла мальчика на руки, долго смотрела в его сморщенное, красное лицо.
— Глаза голубые, — сказала она наконец. — Как у его отца. И кулачки сжаты — настоящий воин. Дай Аллах моему внуку долгих лет жизни и крепкого здоровья
-Аминь
Потом положила младенца обратно, на грудь Бану, и добавила тихо, чтобы не слышали рабыни:
— Ты сделала своё дело, Бану. Теперь ты нам не нужна и как только восстановишься отправишься в ссылку. Для моего внука я подберу хорошую кормилицу. А теперь отдыхай.
Она ушла так же внезапно, как появилась. А Бану осталась лежать в потных простынях, сжимая сына и слушая, как за окном просыпается Стамбул — с азаном муэдзина, криками торговцев и топотом янычар.
Дверь тихонько приоткрылась. Вошла Фатьма — заспанная, с растрёпанными косами.
— Мама, — спросила она, глядя на брата. — Это наш воин? Который поможет тебе стать госпожой?
Бану рассмеялась — впервые за много дней.
— Да, дочка. Это наш воин. И вместе вы — моя армия. Никто вас у меня не отнимет, даже валиде султан...никто.
Она поцеловала обоих детей в макушки и закрыла глаза. Впереди были долгие недели восстановления, кормления, опасностей — но сейчас, в это утро, она была просто счастлива.