Кап... Кап-кап... Этот звук выжигает мозг почище каленого железа. Пять лет. Пять лет я слушаю, как в этой заплесневелой съемной халупе рыдает водопровод. Сверху баба Клава опять жарит свою тошнотворную картошку, а я стою посреди кухни и смотрю на засаленный воротник своего единственного пальто. Мне сорок два. И я, кажется, мертва. Внутри — пустота, как в выпотрошенной рыбе. Маршрутки, отчеты, кефир по акции... вся жизнь уместилась в один пакет из «Пятерочки».
Но сегодня в почтовом ящике лежала ОНА. Открытка. Золотое тиснение, тяжелая бумага. Двадцать лет выпуску. И запах... даже сквозь конверт я его почуяла. Ландыш и сталь. Парфюм Инги. Той, что когда-то втаптывала меня в школьную грязь с улыбкой ангела. Ну что, Инга, ты всё еще пахнешь как дорогая стерва? Боже, как я была слепа все эти годы, считая, что мой удел — это тишина и ржавая вода. Но этот конверт... он что-то вскрыл во мне. Словно нарыв.
Первую неделю я просто смотрела на эту золотую картонку, прислонив её к треснувшему зеркалу в прихожей. Руки чесались порвать, сжечь, смыть в тот самый капающий унитаз. Но нет. Что-то внутри, какой-то забытый, ржавый механизм вдруг щелкнул. Знаете, это чувство, когда доходишь до дна, а снизу уже не стучат, а просто... смотрят с жалостью?
К месяцу первому я поняла: я не пойду туда просить прощения за свою неудавшуюся жизнь. К месяцу второму — я начала действовать. Я продала старый бабушкин гарнитур. Тот самый, за который мама так тряслась, «наследство», пахнущее нафталином. Вырученных денег хватило на одно платье. Одно. Но такое, что в нем нельзя было просто стоять — в нем нужно было захватывать города. Это был мой доспех.
Коллеги в офисе косились. Шептались за спиной: «Ленка-то с ума сошла, на обед только яблоки таскает, а на ногах — туфли за три зарплаты». Да, дуры. Яблоки. И злость. Чистая, дистиллированная злость, которая лучше любого ботокс-шприца разглаживает морщины. Я видела, как дни утекают сквозь пальцы, но теперь я не боялась. Я ждала.
Я училась ходить заново. Не сутулясь. Не извиняясь за то, что занимаю место в пространстве. (Честное слово, я даже дышать стала по-другому). Каждый вечер я тренировала взгляд. Холодный. Прямой. Взгляд человека, которому больше нечего терять, потому что он уже всё потерял и построил себя из пепла. Я вспоминала Ингу. Её издевки, её идеальные волосы, её смех, от которого мне хотелось забиться под плинтус. Первый месяц подготовки был адом. Второй — борьбой. К третьему я стала... другой. Опасной? Возможно.
Зал ресторана тонул в золоте и фальшивом смехе. Я вошла не сразу. Выждала паузу, когда первый шквал восторженных криков «Ой, как ты изменилась!» поутих. И вот она — Инга. Сидит в центре, как паучиха в паутине. Тот же взгляд, та же сталь в голосе. Только теперь у неё на руке бриллиант размером с мой кусок отчаяния. Она увидела меня и... замолчала. Прямо на полуслове, рассказывая что-то об их круизе по Средиземноморью. Её холеное лицо вдруг стало каким-то... серым.
Она ждала увидеть серую мышь, побитую жизнью разведенку в дешевом трикотаже, которую можно было бы снова «пожалеть». А увидела женщину, которая смотрит сквозь неё, как сквозь грязное стекло.
— Леночка? — выдавила она, и её рука с бокалом заметно дрогнула. Красное вино плеснуло на белоснежную скатерть. Жирная, багровая капля. Как кровь.
Я подошла вплотную. Запах ландыша стал невыносимым, удушающим, как в цветочном магазине при кладбище.
— Привет, Инга. Вижу, ты всё так же любишь дешевые эффекты, — мой голос был спокойным. Слишком спокойным для человека, который пять лет не покупал себе новой помады.
Инга открыла рот, но звука не последовало. Её нижняя губа едва заметно задрожала. Она попыталась поправить прическу, но руки не слушались. Все за столом замерли. Бывшие одноклассники, эти успешные юристы и бизнесмены, вдруг превратились в испуганных детей, ожидающих развязки. Инга попыталась улыбнуться, но вышла гримаса боли. Её лицо побелело, а глаза метались по залу в поисках поддержки, которой не было. Она поняла. Поняла, что её власть, построенная на моем страхе, рассыпалась. В прах.
Я не стала устраивать скандал. Зачем? Грязь не смывают грязью, от этого только разводы остаются. Я просто положила руку ей на плечо — она вздрогнула так, будто я коснулась её оголенного нерва.
— Знаешь, — прошептала я ей на самое ухо, чтобы мой шепот разрезал тишину, как скальпель, — я пять лет слушала, как капает кран в моей однушке. И каждый «кап» напоминал мне о тебе. О том, как ты капля за каплей выпивала мою уверенность. Но кран я починила. А тебя... тебя уже не починишь, дорогая. Слишком много ржавчины.
Инга вскочила, опрокинув стул. Грохот металла о паркет заставил официанта застыть в дверях. Она вылетела из зала, даже не забрав свою сумочку от Биркин. Её «свита» сидела, уткнувшись в тарелки с фуа-гра. Теперь я была здесь главной. Без усилий. Без истерик. Просто потому, что я больше не позволяла им определять мою ценность. На следующий день мне позвонил один из наших «бывших» — тот самый застенчивый мальчик, который теперь владел сетью клиник. Он смотрел на меня вчера весь вечер.
— Лена, мне нужны такие люди, — сказал он в трубку. — С хребтом. У меня освободилось место коммерческого директора. Пойдешь?
Я посмотрела на свой старый кран. Он молчал. Я улыбнулась:— Пойду. Но на моих условиях.
Прошло полгода. Я сижу на балконе своей новой квартиры. Здесь не капает. Здесь вообще удивительная тишина, нарушаемая только шелестом листвы. Бабу Клаву и её вечную картошку я вспоминаю как страшный сон, но с какой-то странной благодарностью. Она была моим персональным адом, от которого нужно было оттолкнуться, чтобы взлететь. А что Инга? Я видела её недавно. В супермаркете, в отделе уцененных товаров. Она стояла у кассы, лихорадочно пересчитывая мелочь на пачку самых дешевых сигарет. Её муж-олигарх, как выяснилось позже, нашел себе «ландыш» помоложе, оставив её с кучей долгов и разбитым корытом. Она меня не заметила. А может, сделала вид — теперь это уже не имело значения.
Для меня она стала просто прозрачной тенью из прошлого. Я больше не та девочка, которая плакала в туалете из-за злых слов. Я — женщина, которая знает цену каждому своему вдоху.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА ЭТУ БИТВУ. Я СТАЛА ЕДИНСТВЕННОЙ КОРОЛЕВОЙ В СВОЕЙ ЖИЗНИ.
Часто ли вы смотрите в зеркало и видите там того, кем на самом деле являетесь, а не тот обломок, который из вас пытались сделать другие? Справедливость — это не когда злодея бьет молния на глазах у всех. Это когда ты перестаешь давать ему власть над своим настроением, своими мыслями и своим будущим. И в этот момент мир вокруг тебя начинает меняться сам собой, подстраиваясь под твой новый, ровный ритм. Мой мир теперь звучит иначе. А ваш? Или вы всё еще слушаете, как капает ваш кран, боясь вызвать мастера?
Кран. Кап-кап. Вот это "кап-кап". Ненавижу. Ну, кто... Съемная халупа, вонь жареной картошки от бабы Клавы сверху и этот… симфонический оркестр из водопровода. Пять лет. Пять лет я тут. И ведь ничего. Но вот… Привыкла. Но вот… Утром – маршрутка, давка, засаленный воротник какого-то хмыря у тебя перед носом. Потом – офис. Да что... Бумажки, отчеты, лица… лица… будто маски. Вежливые, пустые. Же... Вечером – магазин. Кефир, хлеб. Иногда – сосиски, если совсем тоска заедает. И снова – кап-кап. А в выходные… Телевизор. Сериалы. Диванные подушки впиваются в бок. Да вот… Кажется, я скоро с ними срастусь. Как долго можно не замечать, что ты уже мертва внутри? Вот, да что… Сегодня ящик. Там – открытка. Белый конверт, золотые буквы. Двадцать лет выпуска. Боже… двадцать лет. Как будто вчера. Инга… помню её духи. Ландыш и сталь. И то... Тошнотворно-сладкие. Она всегда вот только так пахла – успехом. Же… Высокая, наглая. Ней штабелями. И... А я… я тихо сидела в углу. Читала свои книжки. Мечтала. О чем, интересно? Уже и не вспомню. Наверное, о принце на белом коне. Ага, жди. Дождалась. Ну, что я… Ничего. Не пойду, конечно. Да вот… Зачем? Счастливые, ведь. Смотреть, как... Нет, спасибо. Хватит с меня и бабы Клавы с её картошкой. На открытке, но вот же… Дурацкая фотография. Наша. Все вместе. И я… такая… живая. Смеюсь. И глаза… Глаза горят. Вот. Где они? — одним словом... теперь, эти глаза?
Вот он, конверт. Белый. Золотые буквы. Инга. И то... И вот тогда, двадцать лет назад, она пахла так же. Ну и... Ландыш и сталь. Приторно. Понять, вот. И я… я помню, как тогда не могла. Почему её успех-то? Сейчас, вот, кажется, понимаю. Или нет. Скрежет старого лифта. Запах хлорки. Мое пальто, засаленное у воротника. Все такое… мое. Да что… Родное. И вот я стою перед дверью. И то… Её дверью. Да, она меня позвала. Зачем? Не знаю. Может, пожалеть хочет. Дешевая жалость. Ненавижу. Щелкнул замок. Внутри – гулкий звук. Пусто. Или нет. Вот она. Инга. В белом. Идеальном. Вот это… Ни пятнышка. И улыбка. Та самая. Слишком широкая. — Привет. Ох, ты… — она окинула меня взглядом. Сверху вниз. Быстро. — Заходи. Не стой в проходе. Зашла. Ковер. Мягкий. Вот только… Как облако. Но я чувствую каждую... Дешевыми. Ну и что? Зато мои. — Ты как? — голос её, как шелк. Гладкий. — Вижу, не очень.
Тяжело, наверное. В твоей… дыре. Вот. Оно. Снова. Этот укол. Прямо в грудь. И жар. Медленно поднимается. Лицо. Горячее. Дыхание. Сбилось.
— Нет, — говорю. Горло. Как будто песком набито. — Нормально.
Она рассмеялась. Тонко. Звонко. Словно колокольчики. Бьются. О стекло.
— Да ладно тебе. Я же вижу. Эти туфли… Сколько им лет? Пять? Десять?
Молчу. Смотрю на её руки. Длинные пальцы. Сверкают кольца. Золото. Бриллианты. Всё, что я когда-то… мечтала. А теперь? Теперь просто смотрю. И чувствую. Холод. В груди. Как будто лед. Там.
— Знаешь, — она вдруг наклонилась. Слишком близко. Пахнет ландышем. И сталью. Странно. — Я ведь хочу помочь. Честно.
Холод. Внутри. Растет. Заполняет всё.
— Чем? — спрашиваю. Тихо. Еле слышно.
Она улыбается. Шире. И достает… деньги. Пачку. Прямо передо мной.
— Ну… Нормальную. А то. Смотреть жалко. Вот только… Стрижка… Да, я знаю. Волосы висят сосульками. Секутся. Но это… моё. Моя защита. А она… хочет сорвать.
— Не надо, — говорю. Уже громче. — Не надо меня жалеть.
Она смеется.
— Да я и не жалею. Просто… смотреть. Как ты живешь. В этой… дыре.
Дыра. Снова. Это слово. Как игла. В сердце. И вот тут… что-то хрустнуло. Внутри. Лед сломался. И потекла… лава. Ярость.
— Это моя жизнь, — говорю. Смотрю ей прямо в глаза. Не отвожу взгляда. Впервые. — И тебе в ней места нет.
Она отшатнулась. Смех пропал. В глазах… испуг? Нет. Не может быть. Но… что-то изменилось.
— Ты… — начала она. Но я перебила.
— Выйди, — говорю. — Из моей жизни. Навсегда.
Тишина. Только… капли. С крана. Капают. Медленно. И каждая… как удар. Она молчит. Смотрит. И… уходит. Тихо. Закрывает дверь.
Стою. Одна. Посреди её… идеальной ванной. И… улыбаюсь. Впервые за долгое время. Не знаю, почему. Просто… легко. Как будто камень с души упал.
Иду к зеркалу. Смотрю на себя. Волосы… да, ужас. Глаза… горят. Ненавистью. Но… и чем-то еще. Чем-то новым. И вдруг… понимаю. Я больше не жертва. Нет. Никогда.
— Ключ дашь? — спрашиваю.
Она смотрит. Будто не слышит. Ну да. Слишком тихо, наверное.
— Ключ, — повторяю. Громче.
И вот тут… маска слетает. Злость. Чистая, неподдельная. Как удар под дых.
— Зачем он тебе? — шипит. — Думаешь, вот я позволю…
Перебиваю. Холодно так. Спокойно. Сама удивляюсь.
— Ты уже позволила, — говорю. — Когда вломилась. Без стука. Без спроса.
Она молчит. Смотрит. В глазах — буря. А мне… все равно. Пусто. Только вот… руки дрожат. Предательски.
— Я думала… ты сломалась, — говорит. Тихо так. Растерянно.
Смеюсь. В лицо ей. Прямо.
— Сломалась? — спрашиваю. — Нет. Я просто ждала. Ждала, когда ты сама себя сломаешь.
И достаю телефон. Старый, потрепанный. Но… Включаю на полную громкость. Её голос. Пьяный. И… признания. В том, как. Как радовалась. Как меня «убирала».
Она слушает. Бледнеет. А я… смотрю. И вижу… страх. Настоящий. Животный.
— Это… монтаж! — кричит.А мне… все равно. Знаю. Не монтаж. Она тоже знает.— Ключ, — повторяю. Последний раз.Рука её… трясется. Достает из сумочки. Бросает на пол.— Забирай! — кричит. — И проваливай!Ну… поднимаю. Шершавый такой. Холодный. И… родной.— Проваливай, — говорю. — Из моей жизни. Навсегда.И ухожу. Не оглядываюсь.
Стою в подъезде. Лифт сломан. Снова. Поднимаюсь пешком. Медленно. Каждая ступенька… как шаг к свободе. Запах… хлорки. И дешевой белизны. До сих пор в носу этот запах. Детства. Нищеты.Открываю дверь. Ключом. Своим ключом. И… улыбаюсь.
Вот она. Молчит. Смотрит. В глазах — буря. А мне… все равно. Пусто. Только вот… руки дрожат. Предательски.— Я думала… ты сломалась, — говорит. Тихо так. И… растерянно.— Вот что я хочу сказать... — Ну. Смеюсь. Но вот… в лицо ей. Прямо.— Сломалась? — спрашиваю. — Ведь…— Нет. Я просто ждала. Ждала, когда ты сама себя сломаешь.И достаю телефон. Старый, потрепанный. Но вот… не знаю, почему, но… с нужной записью.Включаю на полную громкость. Её голос. Пьяный. И… признания. В том, как меня «убирала». Как радовалась-то.Она слушает. Бледнеет. А я… смотрю. И вижу… страх. Настоящий. Животный.— Это… монтаж! — кричит.А я знаю. Не монтаж. Она тоже знает.— Ключ, — повторяю. Последний раз.Рука её… трясется. Достает из сумочки. Бросает на пол.— Забирай! — кричит. — И проваливай!Ну… поднимаю. Шершавый такой. Холодный. И… родной.— Проваливай, — говорю. — Из моей жизни. Навсегда.И ухожу. Не оглядываюсь.
Стою в подъезде. Лифт сломан. Снова. Поднимаюсь пешком. Медленно. Но вот… каждая ступенька… как шаг к свободе. Запах… хлорки. И дешевой белизны. Но вот… до сих пор в носу этот. Детства. Нищеты.Открываю дверь. Ключом. Своим ключом. И… улыбаюсь.Её лицо. Оно… ничего. Пустота. Но вот… в глазах — нить. Та самая. Что связывает её с этой квартирой. С этим городом. С этой жизнью.— Ты думаешь, это всё? — спрашивает. Голос… срывается.— Всё? — переспрашиваю. — Это только начало.Где-то там, за окном, визг тормозов маршрутки. Город живет. Спешит. А я… стою. И чувствую. Вот оно. Что-то новое.
Я стояла. Просто стояла. Банкет утих. В воздухе — остатки приторного парфюма Инги. Ландыш и сталь. Фу. Словно она сама.— Всё? — её голос, как вчерашний снег. Холодный. Пустой.Я смотрела. Бледнела. А я… смотрю. И вижу… страх. Настоящий. Животный.— Это… монтаж! — кричит.А я знаю. Не монтаж. Она тоже знает.— Ключ, — повторяю. Последний раз.Рука её… трясется. Достает из сумочки. Бросает на пол.— Забирай! — кричит. — И проваливай!Ну… поднимаю. Шершавый такой. Холодный. И… родной.— Проваливай, — говорю. — Из моей жизни. Навсегда.И ухожу. Не оглядываюсь.
Старая шуба. Пахнет пылью. И чем-то ещё. Не могу понять. Вот этот запах… старой жизни.Стою в подъезде. Лифт сломан.
Снова. Да что… Поднимаюсь пешком. Медленно, ведь. Но вот… каждая ступенька… как шаг к свободе. Же. Ну. Каждый шаг. Запах… хлорки. Ну да. И дешевой белизны. Запах. Носу этот, но вот. Но… Детства. Же… нищеты. Открываю дверь. Же. Вот это… Ключом. Ключом, же. Ну и… Своим. И… улыбаюсь. Её лицо. Оно… ничего. Пустота. — нить, но вот… в глазах. Ну да… Та самая. Этой квартирой, что связывает ну её с. Же… С этим городом. Ну и… С этой жизнью.
— Ты думаешь, это всё? — да вот, спрашивает. Голос… срывается.— Всё? — переспрашиваю.— Это только начало.
Маршрутки, где-то там, за окном, визг тормозов. Город живет. Спешит. А я… стою. Да вот… И чувствую. И то… Вот оно. Что-то новое.
Выхожу. На улицу. Ночной воздух. Ведь… Холодный. И то… Чистый. Он пахнет дождем. И асфальтом. Словно смывает всё. Всю грязь. Всю боль.
Смотрю на свои руки. Вот они. Мои. Крепкие. Спокойные. Ну и… Больше не дрожат. Не вот… Дышу. Глубоко. Не рвано. Вот только… Грудь не сжимает. Вот. Наоборот. Расширяется. Легкость. Вот она.
Дорога. Куда она ведет? Не знаю. Но она моя. Ну да… Моя. И это главное. Вот. Поворачиваю. И иду. В темноту. Не страшно. Совсем. Нет, вот это… Ведь там… ничего. Кроме меня. И моего пути.
Меня называли худшей невесткой. При всех. Двенадцать лет подряд, понимаешь? Каждый семейный ужин превращался в экзекуцию, где Инга — сестра мужа, вся такая в ландышах и стали — оттачивала на мне своё остроумие. Я стояла, опустив глаза, и чувствовала, как по спине ползет липкий холод. Пальцы сжимали край скатерти так, что костяшки белели. «Ты никто, — цедила она своим ледяным голосом, — просто случайная попутчица в нашей благородной семье». А я молчала. Глотала слезы вместе с пересоленным жарким.
В тот вечер, когда они решили, что могут вышвырнуть меня на улицу без гроша, в моей голове что-то щелкнуло. Не сломалось, нет. Наоборот — встало на место. Я посмотрела на Ингу и поняла: этот запах ландышей скоро станет для неё запахом страха. Смогу ли я выстоять? Тогда я и сама в это не верила. Честное слово. Но отступать было некуда — позади только пустота и запах безнадёги.
Первый месяц после «развода» был адом. Да ладно там, какой месяц — первые три. Я жила в комнате, где пахло старыми обоями и чьей-то чужой, прожитой жизнью. Денег — кот наплакал. На работу не брали, возраст, говорят, сорок два — это уже всё, списывай в тираж.
К месяцу третьему я научилась спать по четыре часа. Днем — курьером, ночью — за ноутбуком, выстраивая свою маленькую, колючую империю в интернете. Знаешь, как это бывает? Когда злость становится топливом. Я видела, как в соцсетях Инга выкладывает фото из Парижа, как она смеется, прижимая к себе мою — когда-то мою! — любимую сумку. И я пахала. Прям-вот-так-вот, до кровавых мальчиков в глазах. Предложения в моей голове складывались в стратегии, стратегии — в деньги. Медленно. Больно. Скрипели зубы, ныла спина. Но каждый заработанный рубль был как кирпич в стене моей новой крепости. Я чувствовала, как меняюсь. Кожа стала грубее, взгляд — холоднее. Я больше не была той девочкой, которую можно было обидеть словом. Я превращалась в бетон.
Кульминация случилась на благотворительном вечере. Я пришла туда не гостем — спонсором. Моя компания уже начала «кусаться» на рынке. Инга была там. О, этот момент стоил всех бессонных ночей! Она стояла у фуршета, привычно задрав подбородок. Увидела меня. Сначала — насмешка, мол, как эта нищенка сюда просочилась? Но потом ведущий объявил моё имя. И сумму пожертвования.
Я видела, как её лицо побелело. Прямо на глазах, понимаешь? Как мел. Её рука с бокалом задрожала, пара капель шампанского упала на её безупречное платье. Она открыла рот, хотела что-то сказать, но из горла вырвался только какой-то жалкий хрип. Я подошла вплотную. В воздухе — этот её приторный парфюм. Ландыш и сталь. Фу. Словно она сама. Она пыталась кричать, что это всё монтаж, что я воровка, но люди вокруг уже смотрели на неё с брезгливостью. Её мир, построенный на лжи и унижении других, рассыпался в пыль под моими ногами. И это было… сладко. Страх в её глазах был настоящим. Животным.
— Ключ, — сказала я тогда. Негромко, но так, что у неё подкосились ноги. — Последний раз повторяю. Доставай.Её рука тряслась так, что она едва попала в сумочку. Бросила его на пол. Швырнула, как кость собаке.— Забирай! И проваливай! — взвизгнула она.Я подняла его. Ключ был шершавый, холодный и… родной. Мой ключ от моей жизни.— Это ты проваливай, — ответила я, глядя ей прямо в зрачки. — Из моей жизни. Навсегда.
И ушла. Не оглядываясь. На мне была старая шуба — специально надела, она пахла пылью и прошлым. Я шла к выходу, и каждая ступенька была как шаг к свободе. Лифт, конечно, был сломан. Снова. Я поднималась пешком в свою старую квартиру, чтобы забрать последние вещи. В подъезде воняло хлоркой и дешевой белизной. Этот запах… он до сих пор у меня в носу. Запах нищеты, который я теперь переросла. Я открыла дверь своим ключом и улыбнулась. Инга думала, что это финал. Она спросила: «Ты думаешь, это всё?»— Это только начало, — ответила я пустоте квартиры.Где-то за окном взвизгнули тормоза маршрутки. Город жил. А я стояла и чувствовала, как внутри меня рождается что-то новое. Огромное.
Прошло восемь месяцев. Моя компания теперь генерирует пятьсот тысяч в месяц. Чистыми. Вчера мне позвонила свекровь. Та самая, что называла меня «пустым местом». Голос дрожал, заикалась. Оказывается, её сыночку, моему бывшему, нужна работа. Припекло, видать. И Инге тоже несладко — её интриги вскрылись, и теперь она изгой в своём кругу. Я слушала её и пила кофе. Настоящий, дорогой, пахнущий свободой. Я сказала, что помогу. Да, я возьму его на работу. Курьером. На испытательный срок. И на моих условиях. Пусть подышит пылью дорог, как дышала я. Теперь я знаю точно: я не ошибалась ни в одном своём шаге. Та слабость, которую они принимали за покорность, была просто долгой зарядкой для прыжка.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. И теперь они это знают. Каждый раз, когда Инга видит мой логотип на билбордах, она вспоминает тот вечер и запах своего позора. Справедливость — это не когда злодея сажают в тюрьму.
Справедливость — это когда ты стоишь на вершине, а те, кто тебя топтал, просят у тебя кусок хлеба. И я подам им этот хлеб. С улыбкой. Потому что теперь я могу себе это позволить.
Я победила. На всех фронтах. Полностью. Безоговорочно.
А вы смогли бы так — превратить свою самую большую боль в лестницу к трону?
Я ПОБЕДИЛА.
