В их пятикомнатной квартире на Остоженке тишина была редким гостем. 16-летняя Алиса мерила шагами гостиную, брезгливо отодвигая ногой принесенный матерью поднос с обедом.
— Мам, ну серьезно? Опять домашние котлеты? Я же просила заказать боул из того ресторана! Ты вообще понимаешь, что такое тренды? Или в твоем мире домохозяек время остановилось на прожарке фарша?
Елена, когда-то ведущий кризисный психолог города, а ныне — хранительница семейного очага, молча поправила салфетку.
— Алиса, еда должна быть здоровой. И, кстати, курьер, которому ты нахамила утром, просто делал свою работу.
— Ой, не начинай! — Алиса закатила глаза. — Ты ничего не понимаешь в жизни. Ты просто обслуживающий персонал. Вот вырасту, сделаю карьеру, а тебя сдам в приличный дом престарелых. Чтобы не мешала мне дышать и не лезла со своими котлетами.
Елена поняла: слова закончились, пора переходить к терапии действием. На следующее утро Алиса проснулась не от запаха кофе, а от записки на зеркале: «Улетела на ретрит в Гималаи. Связи не будет месяц. Твой бюджет на карте — прожиточный минимум. С тобой поживет бабушка, ей нужен уход. Люблю, мама».
В дверь позвонили. На пороге стояла бабушка Клавдия — обычно кроткая женщина, но сейчас её глаза подозрительно блестели. В руках у неё был огромный фикус и чемодан весом с небольшую планету.
— Внученька! — провозгласила она. — Мама сказала, ты теперь за главную. Ой, а почему пол такой пыльный? У меня аллергия! И приготовь мне овсянку на воде, только чтобы три раза закипела, иначе мой желудок не примет.
Первые три дня Алиса пыталась бунтовать. Она заказывала доставку, пока деньги на карте не испарились. На четвертый день бабушка «случайно» пролила вишневый сок на белую толстовку Алисы из последней коллекции и невинно заметила:
— Ой, милая, ну ты же сама постираешь? Я в этих ваших машинках не разбираюсь, боюсь током ударит. И, кстати, пора мыть полы во всей квартире, мне дышать нечем!
Алиса, привыкшая, что чистые вещи сами собой материализуются в шкафу, а посуда исчезает из раковины, впервые в жизни взяла в руки швабру. К вечеру у неё ныла спина, а руки покраснели от чистящих средств. Бабушка же, входя в роль «капризной старости», требовала то чаю ровно 70 градусов, то чтения вслух газет, потому что «глазки устали».
Когда курьер привез продукты, заказанные на остаток денег, и Алиса привычно хотела на него рявкнуть за задержку в пять минут, парень вздохнул. Алиса вдруг увидела в его глазах свое отражение — измотанное, злое и несчастное. И вместо крика тихо выдавила: «Спасибо».
Через неделю в квартире пахло не лавандой, а жареной картошкой (единственное, что Алиса научилась готовить, не сжигая) и хлоркой. Девушка сидела на полу в кухне и смотрела на гору неглаженного белья.
Бабушка за стеной громко требовала «поправить подушечку».
Алиса набрала номер матери. На удивление, гудки пошли сразу.
— Мама... — всхлипнула она. — Мамочка, прости меня. Я... я больше не могу. Это не карьера, это каторга. Как ты это делала каждый день и еще улыбалась?
— Солнышко, — раздался спокойный голос Елены. — Я просто очень вас люблю. Но любовь — это не лицензия на рабство.
Когда Елена вернулась через несколько дней, отдохнув на даче, Алиса бросилась ей на шею.
С того дня жизнь в доме изменилась. В гостиной на видном месте появилось «Семейное соглашение», написанное рукой Алисы:
- Самообслуживание: каждый сам загружает свою посуду и стирает свои вещи.
- Уважение к труду: слово «принеси» заменено на «будь добра, если не сложно».
- Бренды: новые кроссовки теперь конвертируются из оценок в дневнике и чистых окон в субботу.
А бабушка Клавдия, забирая свой фикус, подмигнула дочери: «Леночка, если что — зови. Роль вредной старухи мне очень понравилась, хотя овсянку твою трижды кипяченую я всё-таки вылила в унитаз!»