Вечер пятого января 1757 года выдался на редкость холодным. В Версале, огромном и промозглом дворце французских королей, даже стены не спасали от зимнего ветра. Людовик XV, уставший от церемоний, решил укрыться от стужи в Трианоне — небольшом уютном дворце в парке. Но перед отъездом ему нужно было навестить дочь, мадам Виктуар. Король спускался по парадной лестнице в сопровождении наследника-дофина, герцогов и придворной свиты. Ночь уже опустилась. Факелы стражников отбрасывали дрожащие тени на каменные стены. Никто не обратил внимания на высокого человека в серовато-коричневом дорожном плаще, который терпеливо ждал у подножия лестницы.
В 17:45 всё случилось. Незнакомец резко шагнул вперёд, оттолкнул офицера гвардии, схватил короля за плечо и с силой вонзил лезвие в правый бок его величества. Людовик пошатнулся, отступил на несколько шагов и сказал удивительно спокойно: «Меня ударили. Кажется, меня ударили». Он пощупал бок под тяжёлой одеждой, увидел кровь на пальцах и добавил, указывая на нападавшего: «Это тот человек. Арестуйте его, но не причиняйте вреда». Удивительно, но нападавший даже не пытался убегать.
Король, убеждённый, что умирает, попросил последнее причастие, извинился перед женой и дочерьми за скандалы своей личной жизни. Правда, никакой реальной необходимости в этом не было.
Когда привезли королевского хирурга, он быстро понял, что рана совершенно не опасна. Жизненные органы не задеты, даже серьёзного кровотечения быть не должно. Помогло королю то, что из-за промозглого холода он был одет в многослойную зимнюю одежду. Хирург прямо сказал, что на следующий день король уже вполне мог бы заниматься дальше своими делами, но этот удар нанёс ему куда более страшную рану, чем мог бы подумать кто угодно. Сам король впал в меланхолию и избегал людей, даже свою фаворитку – маркизу де Помпадур. Король, мягко скажем, не привык к тому, что на него нападают с острыми предметами. Пусть даже и само нападение было очень странным.
Дело в том, что на допросах Дамиен не каялся и не молил о пощаде. Он спокойно объяснил, что вовсе не хотел убивать короля. Он хотел… «коснуться» его. Потому что это был единственный способ заставить его величество наконец услышать голос своего народа. И, как ни странно, вероятность того, что он действительно не хотел убивать своего государя, была весьма немалой; больше всего об этом говорило оружие.
В охоту «на короля» обычно ходят с кинжалами (Цезарь), бомбами (Александр Второй), пистолетами (Вильгельм I Оранский), но с перочинным ножом на королей до этого момента не нападали. А тут инструментом нападения был как раз очень простой «бытовой» двухлезвийный нож, причём удар осуществлялся лишь один раз и только коротким лезвием, убить которым короля было изначально нереально.
Кто же этот человек, посмевший поднять руку на помазанника Божьего? Следствие ожидало найти заговорщика высокого полёта — аристократа, генерала, оскорблённого вельможу. Вместо этого перед ними сидел безработный лакей.
Робер-Франсуа Дамиен родился в 1715 году в артезианской деревне Тьёллуа. Его отец, некогда самостоятельный фермер, к моменту рождения сына уже скатился до простого подёнщика. Семья была бедной даже по меркам французской деревни. Когда мать умерла, Робер-Франсуа отправили на воспитание к зажиточному дяде в соседний город Бетюн. Там мальчик продержался недолго — учиться не хотел, ремеслу не обучался. К семнадцати годам он уже работал слугой у армейского капитана и успел поучаствовать в осаде Филипсбурга.
Дальше — бесконечная череда мест, хозяев, городов. Париж, коллеж иезуитов (где Дамиен прислуживал за столом), снова Париж. Он был лакеем у парламентских советников и у военных аристократов. Он прислуживал вдове губернатора Индии и капризной светской даме, которая, говорят, гадала ему по руке и предсказала, что он… кхм… кончит (свою жизнь) на колесе. Он менял хозяев как перчатки — иногда по собственному желанию, чаще потому, что его выгоняли за дерзость или пристрастие к вину.
За двадцать лет службы Дамиен сменил от пятнадцати до двадцати господ. Это много даже для XVIII века, когда слуги действительно часто переходили из дома в дом. Но его список поражал не столько длиной, сколько качеством. Он знал высший свет Парижа. Он бывал в домах, где обсуждались судьбы Франции. Он впитывал разговоры хозяев, как губка.
И при этом оставался никем. Не женился открыто — слугам запрещалось иметь семью, так что он скрывал жену и дочь. Не добился повышения до дворецкого или метрдотеля. В сорок два года он всё ещё был просто лакеем — и уже понимал, что выше не поднимется.
Летом 1756 года грянула катастрофа. Дамиен украл у своего последнего хозяина, купца по имени Жан Мишель, двести сорок луидоров. Сумма огромная — годовой заработок хорошего ремесленника. Он бежал в родную Артуа, разбрасываясь золотом перед родственниками, которые не видели его четверть века. Брату купил шерсти для собственного дела, сестре — мебель, племяннице — платье. При этом говорил: «Я не крал, я взял своё. Купцы воруют и больше».
А потом пришло письмо из Парижа. Младший брат, тоже слуга у магистрата, сообщал: за Дамиеном выслана полиция, его будут судить, ему грозит смерть.
Дамиен пытался отравиться мышьяком. Он бродил по фламандским и артезианским деревням, ночевал в кабаках, говорил сам с собой часами. Хозяева гостиниц боялись его — он казался безумным. Он просил хирургов пустить ему кровь, чтобы «выпустить дурную кровь». Он покупал опий, чтобы заснуть, но сон не приходил.
Вот что важно понять, к концу 1756 года Дамиен был уже не просто неудачником. Это был человек, потерявший всё — честь, будущее, надежду. Его должны были повесить или колесовать за кражу. Он сам знал это.
Считается, что именно тогда он и пришёл к мысли, что умрёт как мученик. Что же подтолкнуло его к этой мысли? В последние месяцы скитаний он не переставал следить за новостями. А новости были ужасные. Парижский парламент, единственный, кто, по мнению Дамиена, защищал народ, в декабре 1756 года разогнали королевской волей. Судьи ушли в отставку. Церковь торжествовала. Архиепископ Бомон отказывал в причастии умирающим только за то, что они не признавали папскую буллу.
И наш герой решил, что понимает, как спасти Францию.
Он не хотел убивать короля, повторял он потом десятки раз, даже в самых страшных карах. Он хотел «коснуться» его — как прокажённый, который верит, что прикосновение к монарху исцелит. Только здесь всё было наоборот. Дамиен хотел прикосновением передать королю боль народа и заставить его наконец услышать парламент.
Определённо, у него были серьёзные психические отклонения — паранойя, мания величия, депрессия. Но и повод для действий у него был очень серьёзный.
Если вы, дорогие читатели, были на Котосходке – вы помните мой рассказ про старообрядцев, которые никак не могли простить Никону реформу Русской церкви и готовы были за старую веру умереть в страшном огне. Так вот, во Франции 1750-х гг. случилась схожая проблема, пусть и куда меньшего масштаба. И её название — Unigenitus.
Это папская булла, формально она осуждала 101 положение из книги французского богослова-янсениста Кенеля. Но фактически она расколола страну по религиозному принципу. Давайте немного погрузимся в контекст.
Янсенисты — это католики, которые верили в предопределение и в то, что благодать даётся только избранным. Они не любили пышных обрядов, не жаловали иезуитов и опирались на Парижский парламент — высший суд, который традиционно отстаивал независимость французской церкви от Рима. Их противники, «конституционные» епископы и иезуиты, требовали полного подчинения булле.
До 1743 года конфликт сдерживал кардинал Флёри, но после его смерти ситуация обострилась. В 1749 году новый архиепископ Парижа Бомон ввёл «билет исповеди» — письменное подтверждение того, что человек исповедовался у священника, признающего буллу. Без такого билета отказывали в последнем причастии и соборовании. Когда в том же году отказали в таинствах уважаемому учёному Коффену, разразился скандал. Парламент вмешался и начал арестовывать священников.
В 1752 году парламент прямо запретил отказывать в таинствах из-за Unigenitus. В ответ король сослал парламент в провинцию, но в 1754 году вернул его с условием «декларации молчания» — запрета обсуждать буллу. Споры, однако, не прекратились. В конце 1756 года король издал три указа, которые запрещали светским судам вмешиваться в вопросы таинств. А 13 декабря на церемонии «постель правосудия» (когда король приказывает, а парламент обязан молча зарегистрировать) указы были принудительно приняты. После этого две трети судей подали в отставку.
Вот этот фон серьёзно отражался в стране, так как касался напрямую большей части жителей. Касался он и нашего «спасителя». К слову, забавно, но суд над цареубийцей неплохо показывал суть проблемы.
Арестованного Дамиена ждал не обычный суд. Королевская власть оказалась в ловушке. Весь Парижский парламент — та самая инстанция, которая должна была судить покушавшихся на короля — ушёл в отставку в знак протеста против королевских указов. Осталась лишь часть магистратов, верных Людовику. Их было около двадцати пяти — вместо обычных двухсот.
Именно эти «верные» взялись за дело Дамиена. Король добавил к ним принцев и пэров, чтобы придать процессу вес. Спектакль, ой, простите, суд, получился мрачным.
Судьи с самого начала искали заговор. Мысль о том, что безвестный слуга мог самостоятельно решиться на убийство короля, казалась им абсурдной. Кто-то должен был его подослать. Платить. Обещать спасение души. Вопрос «кто?» мучил судей все три месяца процесса. Дамиен упорно твердил одно: я один. Нет никаких сообщников. Я сам всё задумал, сам исполнил. Моя цель была не убить, а «коснуться» короля (он это повторял очень часто).
Приговор вынесли 26 марта 1757 года. Дамиен приговаривался к покаянию перед собором Парижской Богоматери, а затем к четвертованию — той же казни, что постигла Равальяка, убийцу Генриха IV в 1610 году. Намёк был прозрачен: Равальяка считали орудием иезуитов. Значит, и Дамиен — их рук дело.
28 марта 1757 года, в день казни, его привезли в зал пыток. Тело уже было изранено предыдущими допросами, но этого показалось мало. Палачи растянули его на дыбе, привязав к кольцам в полу. Были дополнительные пытки – зачем? Ну, в первую очередь для порядка. Пытка длилась несколько часов. Затем Дамиена отнесли на плаху. Он был жив и в сознании. Палач уже ждал с раскалёнными клещами. Но даже на эшафоте, когда ему жгли грудь, Дамиен не выдал «заговорщиков».
В итоге его четвертовали. В «классическом» формате, лошадьми. Причём получилось это далеко не сразу, и, по разным источникам, тело смогли порвать лишь спустя 30 минут, подрезав сухожилия. Порой встречается информация, что убийца всё это время был жив и даже молился и просил прощения у короля – но это уже больше похоже на историческую байку, хотя помучался человек знатно. И эта страшная казнь не принесла никакой реальной пользы – зрелище было ужасно даже для своего времени. Во Франции уже очень много лет не четвертовали людей. К слову, любопытный исторический факт. Одним из палачей (по разным сведениям – помощником палача или непосредственно палачом) был Шарль-Анри Сансон. Позже он гильотинирует Людовика XVI, Дантона, Демулена, Робеспьера. текст про палача от товарища Реутских
После (напоминаю о том, что «после» не значит «вследствие») покушения Дамиена на Людовика XV в январе 1757 года произошло невероятное. Король начал уступать: отправил в отставку министра Машо, который имел очень неоднозначную славу, в сентябре вернул изгнанных парламентариев. Те вернулись в сильно выигрышной позиции, пусть они и формально зарегистрировали ту самую королевскую декларацию, но с собственными оговорками.
На месте прежней религиозно-политической монолитности возникали две враждебные идеологии. Янсенисты и их союзники в парламенте заговорили о «нации» и «конституции», предвосхищая идеи и язык Революции. Иезуиты же и «преданные» епископы сплотились вокруг абсолютной власти папы и короля. Эти два лагеря будут бороться до самого конца Старого порядка.
Одновременно на политическую сцену вышло простонародье. Пока ещё совсем несмело, но начались аресты за «крамольные речи». Если один слуга смог нанести удар ножом по святейшему монарху – что же мешало остальным? Это были первые шаги «просвещения низов», того, что спустя три десятилетия выльется в революцию.
Дамиен, конечно, не добился своей цели. Сам его акт ничего не изменил, удар ножом тоже не сыграл большой роли в истории, но вот в его действиях удивительно точно отразились реальные проблемы и сложности истории Франции тех лет. Некоторые историки с лёгкой долей не шутки говорят, что этот удар действительно десакрализировал короля. Конечно, от одного удара такой эффект никогда не наступит, но, возможно, именно этот удар и был показателем того, что величие королевской фигуры уже шло к своему закату?
P.S. Знаете, кто реально выиграл в этой истории? Отец, дочь и жена неудавшегося цареубийцы. Они были высланы из Франции, и им грозила смерть при возвращении. Но, чтобы они не обнищали, король дал им достойную сумму денег.
Автор: Кирилл Латышев