Вот и дом убран, кулич испечён, яйца окрашены в алый и золотой. Всё, кажется, готово к великому дню. А на душу вдруг накатила такая тихая, щемящая грусть, что и праздник не в радость. Сижу одна у окна, смотрю на зажжённую свечу и не знаю, куда деть эту тоску. И тогда вспомнилась мне одна старая притча, которую как-то давно прочитала в женском журнале.
Горькое яйцо
Женщину звали Нина. Всю Страстную неделю она злилась. Злилась на соседку, которая громко слушала телевизор. Злилась на работу, где опять задержали зарплату. Злилась на мужа, который ушёл три года назад и даже на Пасху не позвонит. Но больше всего она злилась на Бога.
— Если Ты есть, — говорила она в пустоту, — почему всё так плохо? Почему я одна? Почему у других и семья, и достаток, и дети под боком, а у меня — пустота? Не будет мне праздника.
В субботу, уже под вечер, она всё-таки пошла в магазин. Не от веры — от привычки. Купила десяток яиц, маленький кулич и творожную пасху, которую терпеть не могла, но брала всегда, «потому что так надо». Дома она сварила яйца, окунула их в красную краску и вдруг заплакала. Яйца получались неровные, в разводах, — одно даже треснуло в кипятке.
— Всё как в моей жизни, — всхлипнула Нина. — Треснутое, кривое, никому не нужное.
Она выключила свет и легла спать. Спать не хотелось. Она ворочалась, накрывалась одеялом с головой и слышала, как за стеной празднуют соседи. Смеются. Звенят бокалами. А у неё на столе стоит треснутое яйцо и остывший кулич.
— Господи, — прошептала она в подушку уже без злости, просто от усталости. — Если Ты меня слышишь… сделай хоть что-нибудь. Я больше не могу одна.
И уснула.
Ей приснился странный сон. Будто она идёт по полю, а навстречу — женщина в белом. Лица не разглядеть, но идёт легко, будто не касается земли.
— Ты плакала? — спросила женщина.
— Плакала.
— О чём?
— О том, что яйцо треснуло. О том, что я одна. О том, что жизнь прошла, а счастья нет.
Женщина остановилась, нагнулась и подняла с земли простой камешек.
— Смотри, — сказала она. — Это камень. Он может лежать в поле сто лет, и никто его не заметит. А может попасть под ноги путнику — и тот споткнётся. А может упасть в воду — и пойдут круги. Камень один и тот же. Всё зависит от того, куда его положить.
Нина не поняла.
— Ты говоришь про моё яйцо? — спросила она.
— Я говорю про твою боль, — ответила женщина. — Ты носишь её в кулаке и показываешь всем: «Смотрите, как мне больно!» А попробуй раскрыть ладонь. Пусть боль лежит открыто. Тогда ты увидишь, что вокруг — не только боль. Есть ещё рассвет. Есть ещё соседка, которая, между прочим, включила телевизор громко, потому что плохо слышит и тоже живёт одна. Есть ещё это треснутое яйцо, которое ты считаешь уродливым. А разве трещина — не пропуск для света?
Нина проснулась оттого, что в окно ударил луч солнца. Пасхальное утро было ярким, как будто кто-то включил лампу на полную мощность. Она села на кровати, посмотрела на стол. Треснутое яйцо стояло на прежнем месте, но теперь сквозь трещину просвечивал жёлтый луч, и белок внутри казался золотым.
Она встала, взяла это яйцо, почистила и съела. И впервые за много лет горького вкуса во рту не было.
Она надела чистое платье, которое висело в шкафу три года, взяла кулич и пошла к соседке. Та открыла дверь, удивилась, заплакала и обняла Нину. А потом они вместе сидели на кухне, пили чай и слушали пасхальный звон из открытого окна.
— Христос воскресе, — сказала соседка.
— Воистину воскресе, — ответила Нина. И это были не просто слова. Это был ответ на её ночной шёпот.
Она не перестала быть одна — муж не вернулся, денег не прибавилось. Но трещина в яйце перестала быть знаком неудачи. Она стала окном. А через окно всегда входит свет.
Вот что значит Пасха. Не когда всё хорошо. А когда даже в разбитом сердце находится место для воскресения.