Милуся и Раечка - это две Гришиных бабушки.
Вернее, это две старшие сестры Гришиной бабушки, умершей много лет назад.
Живут они отдельно, но каждое воскресенье Григорий ходит их проведать.
Милуся в семье самая старшая. Раечка на пять лет моложе Милуси.
Обе никогда не выходили замуж, и поэтому Гриша считается общим и единственным внуком . Доля, прямо скажем, незавидная. Когда-то этот крест утроенного женского обожания носил на себе папа, но теперь с большой радость переложил его на плечи сына.
Подготовка к воскресному визиту начинается ещё в субботу.
- А что там слышно о наших бабушках? - спрашивает обычно папа, усаживаясь к телевизору.
- Бабушки давно и безрезультатно ждут тебя в гости, - говорит мама.
- Не преувеличивай, - морщится от щекотания совести папа, и добавляет - Ну, пусть Григорий сходит. А я в следующий раз. У меня репортаж к понедельнику. Никак не могу. Хоть режь! - и он погружается в футбольные страсти, демонстрируя тем самым, что тема исчерпана.
* * *
Таким образом Гриша каждый выходной осуществляет миссию Красной Шапочки.
Милуся и Раечка обычно ждут его у порога, так что он даже не успевает нажать кнопку звонка.
- А, это ты!!! - ликует Милуся, захватывая его в свои обширные объятья.
- Конечно же это Григорий, а не его оболтус папаша, на которого ты угробила всю свою молодость, - ворчит Раечка, утаскивая сумку с продуктами, собранную ещё с вечера мамой.
- Ничего я не гробила, - тут же парирует Милуся, продолжая любовно ощупывать и осматривать внука, - его папа был прелестным ребёнком.
- Да, - не унимается Раечка, - особенно когда выбил мячом окно у соседа-адвоката, и нам пришлось выплатить ему двойной месячный заработок за вставление новых стёкол.
- Но он же в футбол играл, - продолжает держать интересы племянника Милуся.
- И посмотри что из этого вышло! - фыркает Раечка, - Ты всегда считала, что он у нас гений. Лично я так не считала, но кое-какие способности в медицине у него всё ж-таки были. А кем он стал? Какой-то футбольный комментатор в паршивой местной газетёнке.
- Ну уж нет! - вспыхивает задетая за живое Милуся, - Он очень даже известный спортивный обозреватель в нашей самой уважаемой газете!
- Ты говоришь как телереклама зубной пасты, - ставит точку Раечка и уходит на кухню.
- Она никогда его не любила так, как я, - всхлипывает Милуся.
- Да брось ты, ба, - пытается утешить Милусю Гриша.
Но это не так-то просто.
По многолетнему опыту он уже знает, что коррида только начинается и главное впереди.
Дело в том, что Милуся и Раечка не просто его бабушки. Они бабушки-антагонистки. Редкое явление, конечно, но вот именно в их семье это случилось, и тут уж никуда не деться. Родню, как говорится, не выбирают.
Ещё когда была жива родная Гришина бабушка - бабушка Муся - она могла выступать арбитром в их вечных спорах и ссорах. Но после её смерти сестрички окончательно "распоясались" и теперь чем кончится их очередная словесная пикировка предугадать было совершенно невозможно.
В своё время Милуся и Раечка блестяще закончили медицинский институт и, получив распределение в районную больницу, с головой ушли в работу. Но профессия врача не объединила их интересы. Скорее наоборот. Она стала тем самым камнем раздора, о который они ещё круче разбивали свои юные головы. Этот процесс сильно усиливался тем фактом, что одна специализировалась в области хирургии, а вторая в психиатрии
- Ты зачем Петрову назначила двойную дозу тазепама, - орала Раечка в ординаторской на сестру. - У него же сердце больное и сосуды ни к чёрту! Ты хочешь, чтобы он завтра на операционном столе скончался?!
- А ты хочешь, чтобы он скончался, не доехав до вашего стола? Хочешь, чтобы он от нервного шока умер?
- Это я сейчас умру от нервного шока, который ты мне устроила!!! - вопила Раечка, - У меня завтра первая полостная операция, а моя сестра напихала больного снотворным! Это же диверсия!!!
- Ты сама фашистка и диверсантка! - визжала Милуся самые с её точки зрения обидные ругательства
Кто? Я?! - задыхалась от гнева Раечка.
Между тем их младшая сестричка Муся, едва закончив школу, выскочила замуж, а ещё через полгода родила чудесного малыша, Гришиного папу, озадачив такой скоростью своих медицински подкованных сестёр.
Но, как бы то ни было, все трое погрузились в материнские заботы, причём Мусе, как младшей, досталась бытовая часть этих самых забот, то есть стирка пелёнок, приготовление нехитрого обеда, уборка дома и кормление малыша грудью, которое, кстати сказать, с удовольствием взяли бы на себя старшие сестры. Но тут уж сама природа стойко держала Мусины интересы, и им оставалось только давать ценные советы.
Но даже этот ускользнувший от них процесс кончался, как правило, скандалом.
- Она его просто истощает этим новомодным кормлением по часам, - заявляла Милуся, - Ребёнок должен есть когда и сколько захочет. Только так у него сформируется нормальная нервная система.
- Нормальная нервная система может быть и сформируется, - тихо, чтобы не испугать малыша, - бубнила Раечка, - а вот ненормальный процесс пищеварения я тебе гарантирую.
Между тем ничего не подозревающий будущий Гришин папа сладко потягивал неиспорченное лишним интеллектом Мусино молочко, и, наевшись досыта, мирно засыпал под всё более и более разгоравшуюся битву Милуси и Раечки.
- У тебя нет ни малейшего понятия как выхаживать младенцев! - сипела Раечка громким шёпотом.
- Будто у тебя есть, - тут же поддевала сестру Милуся.
- Да, конечно, у меня нет… А знаешь почему? - приобретал неожиданный оборот начинающийся скандал, - ты помнишь, когда мы учились на третьем курсе ко мне в общежитие пришёл Виталик со стоматологии? Помнишь? Помнишь Виталика, а ? А ведь он не случайно тогда пришёл. Я ведь видела, что нравлюсь ему. Я ведь понимала, что конспект по политэкономии только предлог… Помнишь Виталика?! - в третий раз театрально вопрошала Раечка.
- Ну помню, - кивала Милуся, - рыженький такой, плюгавенький…
- Это не тебе судить какой он - рыженький или плюгавенький! - отрезала Раечка - У тебя и такого, между прочим, не было, - била она по больному месту сестру, - так вот если ты помнишь тот приход Виталика со стомата, то не тебя ли я просила не открывать при нём рта! Просила?! Нет, ты скажи, просила?!
- Ну, просила, - соглашалась прижатая к стене фактом Милуся.
- И что ты сделала? Первое, что сделала при появлении Виталика моя родная горячо любимая сестра, это сказала: "А Райка к вашему приходу лебедей на коврике нарисовала!" Было это? Я тебя спрашиваю - было?! - опять взывала к памяти сестры Раечка.
- Было, - вздыхала Милуся, - но ведь всё равно он бы догадался, потому что они были на гусей похожи…- пыталась она защититься от нападок сестры.
- Да твоё-то какое дело?! - заламывала руки Раечка, - Главное, что ты всё испортила. Всё испортила. Ты разрушила моё личное счастье!!! - рыдала она уже в полный голос.
Будущий Гришин папа при этом ухитрялся даже не просыпаться. Видно уже тогда в нём был заложен сугубо здоровый тип нервной системы, позволивший в будущем выдерживать такие крутые характеры как, к примеру, характер главного редактора его газеты или характер Гришиной мамы.
* * *
Но время шло, и вдруг как-то неожиданно грянула война, и всё смешалось, перекроилось, спутало все планы и мечты.
Мусин муж ушёл на фронт, с которого так и не вернулся.
Милуся и Раечка сначала работали в госпитале, а потом обе отправились по дорогам войны в эшелоне Красного Креста.
По рассказам тогдашних бойцов, которые нет-нет да и объявлялись теперь в маленькой квартирке бабушек с необъятными букетами и целым грузом воспоминаний, Гриша знал, что их бурные прения продолжались и там, на фронте, и до сих пор оставалось загадкой почему они предпочли сесть в один эшелон, а не в разные, ибо этот самый эшелон ежедневно просто взрывался от их бесконечных скандалов.
Впрочем, это было действительно чудом.
И вскоре слава о них, двух сёстрах-врачах, приобрела мифические размеры, и все хотели попасть именно в этот поезд, потому что, не смотря на буйный процесс лечения, именно Раечка и Милуся способны были поставить на ноги самых безнадёжных.
Это было тяжёлое время.
То и дело по вагону проносились медсёстры:
- Петренко опять худо! Людмилу Семёновну! Скорее!!!
И Милуся летела стрелой к Петренко, и делала новые назначения, и помогала перевязывать, и сидела рядом пока не убеждалась, что ему полегчало; а тут её уже звали к другому, только что поступившему или прооперированному, и она мчалась туда, и опять делала назначения и ждала; ждала и молилась, молилась, молилась…
- Матушка, Пресвятая Богородица, помоги нам грешным…
Молилась, забыв на время о том, что её-то психиатрия как раз в противовес всем молитвам предлагала своё лечение души и тела.
- Спаси, Господи, и помилуй болящего раба твоего Александра…
К утру её сменяла Раечка.
Её тяжёлые послеоперационники всегда начинали проявлять себя к утру.
- Хирурга!!! Быстро!!! - неслось по вагонному коридору, но Раиса Семёновна и так уже стояла рядом, и зычно командовала:
- В операционную ! Срочно!
А потом, точь-в-точь как её сестра, ещё ждала той самой минуты, когда очередной её подопечный придёт в себя и скажет что-нибудь на этом кошмарном военном языке, употребив всю лексику плохо переводимых русских выражений.
Один из её "тяжёлых", рязанский паренёк Василий, с которым пришлось здорово повозится и всё-таки лишить ноги, когда пришёл в себя и осознал весь ужас своего положения, этот в прошлом здоровяк и весельчак на манер Василия Тёркина, вдруг завыл, застонал, забился в истерике, что не хочет больше жить.
- Да и стоит ли жить таким вот убогим, безногим, калекой… да где же справедливость-то, Господи? Да и сам Он, Бог ваш, где? Если вокруг такое…
И Раиса Семёновна по очереди с Людмилой Семёновной сидели и говорили, говорили с этим безногим двадцатилетним Василием; говорили обо всём на свете - о доме, о маме, о своём детстве и о его деревне, о его невесте Катерине…
И всё равно он спросил у Раечки:
- Но вы-то хирург. И что же, взаправду веруете в Бога? Да как же вы-то можете! Вы же операции делаете, а верите в существование души какой-то.
А Раечка вдруг погладила его белобрысую голову, будто сына своего погладила, а потом стала серьёзной-серьёзной и сказала:
- Бог есть, Васенька. Я точно знаю - есть. И ты верь. Если бы Его не было, тебя бы сейчас тоже не было. Мы ведь тебя с того света вытащили…
Помолчала и добавила:
- А ты знаешь, я сейчас вспомнила, что такой же вопрос задали Войно-Ясенецкому. Это у нас в медицине большой человек. Хирург. На операционном столе чудеса творит. А на лекцию приходил в рясе и с крестом на животе. Вот его студенты и спрашивают: " Как же, мол, Вы, профессор, светила в медицинском мире, и вот верите в невидимую душу какую-то. Да где же она, душа ваша, когда вы операции на сердце делаете?" И знаешь, что он им ответил? Он им сказал: " Но ведь я и трепанацию черепа делал, и мозг человеческий видел, а вот ум так ни разу и не пришлось…"
И Раечка рассмеялась. Может быть, первый раз за всё это сумасшедшее время рассмеялась. И Василий вдруг с удивлением увидел, что она ещё в сущности совсем не старая, лет тридцать не больше, и не такая уж строгая, и вся эта седина, эти морщинки возле глаз - это вовсе не возраст, а … война.
Василий приезжал к ним потом, где-то в пятидесятых. С женой, той самой Катей, с сыном. Протез ему сделали, и ходить он на нём научился вполне сносно. Ну чуть-чуть прихрамывал, конечно, но не каждый и поймёт сразу отчего, может свою ногу зашиб где. Приезжал весёлый, бодрый, подтянутый. Большущего гуся из собственного хозяйства в подарок привёз…
* * *
- Ты что ребёнка в дверях держишь, - высовывалась из кухни Раечкина голова.
- Ах, да, - спохватывалась Милуся, - Идём, идём, Гришутка мой золотой, тебе бабушка Мила шоколадку приготовила.
- Нужна ему твоя шоколадка, - фыркала Раечка. - "Гришутка", "Гришутка", - передразнивала она Викусю. - Да парню скоро четырнадцать, а ты всё "Гришутка", всё шоколадки … На вот, Григорий, это тебе, - и она совала Грише в руку помятую десятку, - купи что-нибудь .
- Да что вы, не надо, - пытался отбиться сразу от обеих бабушек Гриша, но уже по опыту знал, что это абсолютно бесполезно.
* * *
Потом пили чай и говорили о чем придётся.
Вернее, пытались говорить. Потому что антагонизм бабушек с годами приобрёл просто гротесковые размеры, и если одна, к примеру, говорила, что слышала из достоверных источников, что в этом году обещают снежную зиму, то вторая тут же добавляла, что тоже слышала из абсолютно достоверных источников, что зима в этом году будет тёплой и бесснежной и что это очень повредит урожаю.
После небольшой пикировки о погоде и достоверности этих самых источников переходили на локальный бой о жизни и учёбе Григория, о воспитании внука и его отца, о неправильном питании и отсутствии самодисциплины у обоих.
Но, как правило, всё кончалось залпами тяжёлой артиллерии на политическую тему, потому что Милуся была демократкой, а Раечка, конечно, коммунисткой.
- Зюгановка! - кричала обычно миролюбивая со всеми, кроме сестры, Милуся.
- Зато ты у нас вкусила все плоды демократии! Вот и питайся теперь этими плодами! Питайся! Хорошо, что с голоду не умираем, спасибо Гришиным родителям! - ехидничала Раечка.
- А ты только о еде и думаешь! А о своде слова, свободе печати, свободе мысли забыла? " Не хлебом единым…"
- Но без хлеба и ты долго не протянешь, "свободолюбивая ты наша"!..
- Ну я, пожалуй, пойду, - вставал из-за стола Григорий.
- Так быстро?! - охали разом обе бабушки, и это была единственная фраза всегда звучавшая у них в унисон.
* * *
…Раечка умерла совершенно неожиданно. Это случилось весной, накануне Пасхи. Она просто не проснулась, так и не увидев какая же в этом году на самом деле будет зима.
После долгих уговоров Милуся переехала в квартиру к Гришиным родителям, но была всё время молчаливой и какой-то рассеянной. Она будто не слышала и не видела что происходит вокруг. В начале лета она слегла. Врачи с удивлением говорили, что, кроме старости, не находят у неё никакой объективной болезни. Но она, как свечка, всё таяла и таяла на глазах, а к концу лета попросила привести священника, который соборовал и причастил её. На следующий день, ближе к полудню, она умерла, пережив свою сестру всего на три месяца.
Григорий поставил на свой письменный стол фотографию на которой три его бабушки - Муся, Милуся и Раечка - стоят обнявшись и весело смеются. Внизу всё ещё видна надпись:
"Кисловодск. 1939 год. Привет с Кавказа!"