«Ты не мужик! Ты никто! Пустое место! Забрал мои лучшие годы!» — эти слова до сих пор вибрируют где-то внутри, как отголосок взрыва. Звенят её голосом и не дают спать.
Двенадцать лет. Двенадцать лет брака сгорели быстрее, чем отгремели новогодние салюты за окном — те самые, которые прямо сейчас под куранты дробят за окном тьму на яркие бессмысленные куски. А я сижу в кабинете перед монитором. На экране — сайт знакомств. Курсор мигает в строке «расскажите о себе». Уже минут двадцать мигает, а я так ничего и не написал. Что тут скажешь? Мужчина за пятьдесят, с залысиной и привычкой всё контролировать, ищет женщину, которую хочет сделать счастливой? Только надо ли им самим это?
За стеной что-то поёт моя жена Тамара. Включила своего любимого Лепса — того самого, которого она врубала всегда, когда выпивала. Раньше это умиляло. Сейчас раздражает с той же силой, с какой умиляло тогда. Смешно, как можно ненавидеть человека абсолютно теми же чувствами, которыми когда-то любил.
Из угла гостиной доносится тихий скулёж. Это Бес — наш пёс, абсолютно чёрный, без единого белого пятна, взятый три года назад из приюта. Мы решили тогда, что собака может спасти наши отношения. Наивность, достойная первоклассников. Бес боится салютов и громких голосов. Умная псина — уж она-то давно всё поняла про нас с Тамарой, просто сказать не может.
А я всё думаю о том вечере, когда впервые её увидел.
Командировка в городок, названия которого я даже на карте не сразу найду. Кафе «Последний привал» с дерматиновыми диванами и дешевойрепродукцией Шишкина на стене. В тот вечер она сидела с подругами у окна и хохотала над чем-то так, что вздрагивали плечи. На ней была клетчатая рубашка навыпуск, старые джинсы, кеды на босу ногу. Никакого «образа», никакого расчёта удивить кого-то нарядом. Просто женщина, которой хорошо здесь и сейчас. Работала она на местной трикотажной фабрике — упаковщицей, по двенадцать часов в смену, за зарплату, которую я тратил за один деловой обед.
Но глаза. Боже, какие у неё были глаза. В них жило что-то такое, чего у меня не было и в помине — лёгкость. Настоящая, незаработанная, ни у кого не купленная лёгкость. Тогда-то я и пропал. Завертелось.
Через год встреч с ней в командировках я сказал ей:
— Тома, всё, хватит этих мотелей. Поехали со мной в Москву. Я хочу, чтобы ты жила нормально. Я не хочу думать, что оставляю тебе здесь с этими подружками со склада, провинциальным мужичьем в пивных и безнадёгой.
Она посмотрела на меня с искренним непониманием — так смотрит человек, которому предлагают пересесть с любимой деревянной лавки у речки на офисное кресло.
— Зачем? Мне нормально. Нужна мне эта Москва. Неет, зачем туда ехать, если мне хорошо? — она засмеялась, поправила прядь. — Тут я своя. Тут я каждый двор знаю, каждого кота. Тут Нинка с Галкой, мы каждую пятницу в «Привале» гудим. Я никуда не собираюсь. Нет, и даже не уговаривай!
— Тома, ну ты послушай... Пожалуйста! Твоя жизнь полностью изменится. К лучшему, вот увидишь!
— Да я слушаю. Просто не понимаю, зачем мне твоя Москва. Правда.
Я тогда решил, что она просто боится. Что сама не знает, чего хочет. Что я лучше понимаю, как должна выглядеть её жизнь. Вот она была моя главная ошибка — не измена, не враньё, не то, что случилось потом. Именно эта мысль: я знаю лучше.
Через два месяца она всё же согласилась. С одной сумкой. Смотрела из окна такси на Москву — не с восторгом, а с тем выражением, с которым люди смотрят на врача перед неприятной процедурой. Ей действительно было неуютно. Тогда я принял это за волнение.
Дальше я вложился в неё по максимуму. Квартира для нас в тихом переулке, рядом с метро, новая мебель. Курсы для неё — сначала языковые, потом кулинарные. Хороший стоматолог, потом косметолог. Я платил за всё это с искренней радостью человека, который уверен, что делает правильное дело. Она расцветала внешне — и угасала внутри. Я видел второе, но объяснял себе это адаптацией. Привыкнет.
Не привыкла.
Стакан с шампанским бьётся в гостиной — звонко, коротко. Тамара чертыхается. Ругательства у неё всегда были из прежней жизни — остались крепкие, настоящие, без московского лоска. Из той самой пивной.
— Ты вообще выйдешь мне помочь на кухне? Или так и будешь там диван пролёживать? — кричит она мне навеселе.
Я молчу. Смотрю в чёрный экран монитора, в котором отражается незнакомый мне человек. Разве это я?
— Ну и сиди! Благодетель, мать его!
Бес скулит.
Ладно, пусть и дальше пьёт. Я возвращаюсь к сайту знакомств. Последняя фотография, где я улыбаюсь — четыре года назад, корпоратив. Стою с бокалом, пиджак хорошо сидит. Победитель. Только вот что именно я выиграл — так и не понял.
Вдруг её телефон зазвонил, когда она была в душе. Я взял автоматически — как делал тысячу раз за двенадцать лет.
— Томка! Ты чё трубку не берёшь, ёклмн? — женский голос, нетрезвый, взволнованный. — Гена уже третьи сутки сам не свой, всю ночь звонит мне, я уже спать не могу! Говорит, ты пропала опять. Злится, слушай, страшно!
Я не ответил. В трубке на заднем плане гудело новогоднее застолье.
— Алё! Томка, ты там живая вообще? Гена говорит, ты же перед праздниками обещала приехать! Он места себе не находит, понимаешь!
Гена. Какой, к чёрту, Гена?
— Том, ну ты же знаешь — я никому не трепала за всё это время. Мы с Геной твой секрет держали. Но он говорит: брось ты своего кошелька москвича, возвращайся. Он тебя до сих пор любит, Томка. По-настоящему любит!
Значит, москвич кошелек. Я — москвич и кошелек. Интересная роль, я и не знал.
— Алё! Да что ты молчишь-то! Тьфу ты, что за связь така стала..
— Это не Тамара, — мой голос прозвучал как чужой. — Это её муж.
Тишина. Плотная, как вата. Потом — грохот, видимо выроненный телефон. Гудки.
Я сидел в кресле и слушал, как за стеной шумит вода. Значит, Гена. Значит, все её «поездки к маме». Долгие разговоры в ванной «с подругами». Исчезающие переписки. Я перебирал детали и удивлялся не тому, что не замечал — а тому, насколько старательно не хотел замечать.
Шум воды стих.
— Ты не видел мой телефон? — Тамара стояла в дверях, в полотенце, мокрые волосы на плечах. Точь-в-точь как тогда, в «Привале», когда промокла под дождём и вошла в кафе смеясь. Сейчас эта картина вызывала во мне что-то похожее на тошноту.
— Вот он, — я положил телефон на стол. — Тебе звонила подруга. Очень взволнованная. Много рассказала про какого-то Геннадия, который ждёт и не дождётся.
Она не пошевелилась. Я видел, как по её шее скатывается капля воды — медленно, будто нехотя.
— Какая подруга? — голос ровный, но слишком ровный.
— Не представилась. Зато сказала, что вы с Геной давно держите секрет. Что он тебя до сих пор любит. По-настоящему. — Я нажал на последние слова. — В отличие от "москвича кошелька", видимо.
— Так, алё, шо за базары? Ты что, лазил в мой телефон? Не имел права брать его, давай начнём с этого!
— Тома. — Я встал. — Я брал твой телефон тысячу раз. Ты никогда не возражала. Потому что раньше там нечего было прятать. Или ты думала, что прятала хорошо?
— Это не то, что ты думаешь! Шо там эта голова наплела под водочку.
— Перестань, — я сказал это тихо, и она замолчала, потому что когда я говорю тихо — это хуже, чем когда ору. — Сколько лет ты туда ездишь "к маме". Давно у вас с этим Геной?
Она смотрела на меня. Потом что-то сломалось в ней — не раскаяние, нет. Что-то другое — как будто она наконец перестала держать тяжёлое и опустила руки.
— Тому шо ты сам виноват! — она почти закричала, и в голосе были настоящие слёзы, злые, не жалостливые. — Ты вытащил меня оттудова, не спросив! Ты решил, что я должна быть счастлива по твоей инструкции! Фитнес, опера, стоматолог, косметолог — ты меня переделывал, как ремонт в старой квартире! Менял всё подряд, пока от меня настоящей ничего не осталось!
— Но я ведь хотел дать тебе лучшее! Вытащить тебя из твоей выгребной ямы!
— Лучшее?! — она шагнула ко мне. — Ты знаешь, что такое просыпаться каждое утро и чувствовать, что живёшь не свою жизнь? Что квартира — чужая, город — чужой, и ты сам — декорация в чужом спектакле! Ты хоть раз спросил меня: Тома, тебе хорошо? Не «тебе всего хватает?», не «ты ни в чём не нуждаешься?» — а просто: тебе хорошо?
— Я... — я замолчал.
— Вот именно, — она вытерла лицо. — А Гена никогда меня не переделывал. Ему не надо было лепить из меня другую женщину. Я ему нужна та, которая есть. Без твоих дорогих нарядов, белых зубов и походов в театры!
— Ну то есть с Геной у вас еще до нашего знакомства всё было?
Она не отвела взгляд.
— Я не хотела уезжать. Я говорила тебе. А ты не слышал. И не понимал ничего, не видел! Ты вообще никогда не слышал ничего, что не совпадало с твоим планом.
Я подошёл к окну. За стеклом небо рвалось от петард — красиво, шумно, бессмысленно.
— Собирай вещи, — я сказал это в стекло. — Езжай к своему Гене.
— Что?
— Ты слышала.
— Ты... — она замолчала. Потом: — Ну хорошо. Хорошо. Ах да, если уж тебе интересно, то я ты снова прав - я ездила не к маме, а к нему! Доволен? Умник хренов.
Когда я обернулся, её уже не было. Только мокрые следы от босых ног на паркете — дорожка к двери спальни.
Бес вышел из угла и положил голову мне на колено.
— Да, — сказал я ему вслух. — Вот так бывает.
***
Три месяца спустя.
Развод прошёл без её появления — прислала согласие по почте. Аккуратно, без лишних слов. Я оценил.
Через общих знакомых — а в таких городках общие знакомые есть у всех — стало известно: вернулась. Бросилась к Гене.
Гена открыл дверь своей коммунальной квартиры в растянутом спортивном костюме и с выражением человека, которого разбудили не вовремя. Посмотрел на неё долго мутными глазами. Потом сказал:
— Мне сказали ты уехала из Москвы. Ну и зачем? У меня давно другая жизнь. Ты приезжала на выходные, лавандос привезла, подогрела, мы оттянулись. Ты уехала — я и живу дальше. Ты на что расчитываешь?
— Гена, подожди, я же...
— Чего ждать? — он зевнул. — Ты там небось привыкла уже. Крэмы, рестораны. Чего тебе тут делать? Не, я к себе жить не пущу. Ты не путай туризм с эмиграцией. Всё, пока, мы с пацанами в нарды забились.
Она устроилась продавщицей в продуктовый ларёк у автовокзала. Руки, на которых ещё недавно сидели изящные кольца, теперь пахнут рыбными консервами. Подруги её встретили настороженно — Нинка работает санитаркой в больнице, Галка одна с двумя детьми, им не до воссоединений.
— Ты чё такая напомаженная-то? — сказала Нинка при первой встрече, разглядывая её лицо. — Тут не Москва, тут свои не узнают. Будь по-проще.
Гена всё же принял её однажды вечером. Налил водки, посмотрел при дневном свете и сказал то, что думал:
— Тебя не туда занесло, Томка. И сюда теперь не воротишь. И оттуда ты сбежала. Ты вся какая-то... промежуточная. Ни там, ни здесь.
Это было жестоко и точно.
Её мать позвонила мне через два месяца. Голос немолодой, усталый.
— Что ты с ней сделал, ирод? — спросила она. — Она совсем потерянная. Приходит с работы и плачет. На работе тоже плачет. По выходным пьёт с Генкой, еле ноги носят её.
— Я ничего с ней не делал, — ответил я. — Это она сама выбирала.
— Испортил дочь мою единственную, — сказала мать и повесила трубку.
Я долго сидел с телефоном в руках после этого.
Иногда захожу на её страницу. Там всё ещё висит фото с Лазурного берега — она в белом платье, море за спиной, смеётся. Красивая. Теперь чужая. В статусе написано: «Всё возможно, если решиться».
Бес кладёт морду мне на колени и смотрит снизу вверх тёмными глазами.
Я поднимаю бокал в пустой квартире.
— За твою новую старую жизнь, Тома.
Игристое тёплое. Я давно забыл поставить его в холодильник.