Кирилл услышал их ещё с лестничной площадки.
Голоса просачивались сквозь дверь — два голоса, два регистра, один высокий, другой ещё выше. Материнский — надрывный, с подвыванием, которое он знал с детства и которого боялся так же, как в детстве боялся грозы. И голос Любы — отрывистый, сухой, почти механический, что означало: жена уже давно перешагнула ту черту, за которой кончаются слова и начинается что-то похожее на пепел.
Кирилл остановился у двери, ключ в руке, и несколько секунд просто слушал. Слов было не разобрать — только интонации. Но и интонаций хватало.
Он вошёл.
На кухне в нос ударил запах валерьянки. Мать, Нина Васильевна, сидела за столом, зажав в кулаке бумажную салфетку, уже насквозь мокрую. Глаза красные, щёки в пятнах. Люба стояла у окна, спиной к нему, и смотрела во двор — или делала вид, что смотрит. Плечи у неё были напряжены, как бывает, когда стараются не заплакать от злости.
— Что происходит? — спросил Кирилл.
Никто не ответил. Мать шмыгнула носом. Люба не обернулась.
— Что. Происходит, — повторил он, кладя сумку на пол.
Тогда мать подняла на него глаза — и в них было столько всего намешано, что он невольно сделал шаг назад: обида, страх, растерянность, и — что совсем уж некстати — какая-то упрямая искорка, не желавшая гаснуть.
— Твоя жена, — начала мать голосом, каким зачитывают приговор, — мне карту заблокировала. А с её премии я хотела себе дачу купить!
Кирилл открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
За окном проехала машина. С плиты тонко засвистел чайник, который, кажется, никто не собирался выключать.
— Что? — сказал он наконец.
Они заговорили одновременно.
Мать вскочила со стула — бумажная салфетка упала на пол — и начала что-то объяснять про соседку, про дачу, про банкомат, который съел карточку и не отдаёт, это безобразие, таких банков не бывает, это грабёж среди бела дня, она там стояла как дура перед всем магазином, люди смотрели.
Люба обернулась от окна и заговорила поверх матери — про совещание, про телефон, который вибрировал каждые полминуты, про смс с кодом подтверждения на огромную сумму, про то, что она сразу поняла — мошенники, схема, она сто раз про это читала, она сделала единственное правильное в этой ситуации, что вообще можно было сделать, и если мать думает…
— Тихо! — сказал Кирилл.
Они продолжали говорить.
— ТИХО! — гаркнул он так, что в сушилке звякнула посуда.
Обе замолчали. Мать испуганно прижала к груди новую салфетку, которую успела выдернуть из подставки. Люба смотрела на него с таким выражением, словно он только что ударил её по щеке — не больно, но обидно и неожиданно.
— Извините, — сказал он тише. — Пожалуйста. Просто... по очереди. Люба, расскажи мне, что случилось. Спокойно.
— Я не могу спокойно, — сказала Люба.
Это прозвучало не как капризная отговорка, а как честное признание факта. Голос у неё дрогнул на последнем слоге, и Кирилл понял, что она держится из последних сил — и держалась, наверное, весь этот день, ещё с утра.
— Хорошо, — сказал он. — Не спокойно. Просто расскажи.
Люба набрала воздуха. Выдохнула. Села за стол — демонстративно с другого края от свекрови — и уставилась в столешницу.
— У нас сегодня было совещание, — начала она. — Большое. Квартальное. С директором. Ты знаешь, я не могу с него выйти просто так — там даже телефон достать нельзя, Сергей Павлович звереет. И вот я сижу, мы обсуждаем показатели, я делаю вид, что конспектирую, и тут у меня телефон начинает вибрировать. Раз. Два. Три. Я скашиваю глаза — смотрю незаметно. Смс. От банка. Код для подтверждения операции. Снятие наличных. Огромная сумма, Кирилл. Я даже не сразу поняла, сколько там было. Со счёта.
Она провела ладонью по лицу.
— Я сижу и думаю: я ничего не снимаю. Я в офисе. Это не я. Значит — мошенники. Я читала про такие схемы — они втираются в доверие, получают доступ, звонят якобы из банка, просят код. Мне никто не звонил. Я ничего не понимаю. Я встала посреди совещания, Сергей Павлович смотрит на меня как на сумасшедшую, я говорю — извините, это срочно, вопрос жизни или смерти — и вышла в коридор. Позвонила в банк. Объяснила ситуацию. Попросила заблокировать карту. Мне сказали — хорошо, сделано. Я возвращаюсь в переговорку. Ещё через десять минут мне звонит...
Она кивнула в сторону свекрови. Нина Васильевна поджала губы.
— Мама твоя звонит, — продолжала Люба, — и кричит в трубку. Не говорит — кричит. Что-то про банкомат, что карточку съело, что надо что-то делать, что это безобразие. Я ничего не понимаю. Я думаю — она тоже попала на мошенников. Говорю: мама, стойте там, никуда не уходите, я еду. Отпрашиваюсь у Сергея Павловича, он смотрит на меня так, что я понимаю — разговор будет, но потом. Беру такси. Приезжаю.
Она замолчала. Подняла взгляд на Кирилла.
— Она в слёзах. Объяснить ничего не может. Говорит про дачу, про какую-то соседку, про то, что дом хороший и участок с огородом. Я ничего не понимаю, Кирилл. Совсем ничего. Начинаю переспрашивать — она обижается и говорит, что я её не слушаю. Я говорю — я слушаю, объясните толком. Тогда она говорит, что я ей карту заблокировала. А я говорю — потому что думала, что мошенники!
— Потому что ты не предупредила! — не выдержала Нина Васильевна. — Разве я знала, что нельзя снять больше, чем...
— Мама, — перебил Кирилл. — Погоди. Дай я сам спрошу.
Он повернулся к матери. Нина Васильевна поджала губы ещё плотнее, но замолчала — на этот раз, кажется, надолго.
— Расскажи мне, — сказал Кирилл, садясь напротив матери и накрывая её руку своей, — что произошло сегодня. С самого начала. Медленно.
Нина Васильевна смотрела на него, и в глазах у неё снова что-то задрожало — то ли слёзы, то ли та самая упрямая искорка, которую он заметил раньше.
— Я ходила в аптеку, — начала она. — За таблетками. Ты знаешь, мне нужно каждый месяц покупать эти таблетки от давления...
— Знаю, — кивнул Кирилл.
— Ну вот. Иду обратно. У магазина, там где «Пятёрочка» на углу, встречаю Зинаиду Петровну. Ты её помнишь — она через стену живёт, мы с ней лет, наверное, тридцать знакомы. Ещё когда папа твой был в живых, она мне помогала. Хорошая женщина. Мы стали разговаривать, ну как обычно — то да сё, здоровье, погода. И она мне говорит: Нина, у меня Алёшка совсем плохой — это сын её, ты знаешь. Сломал что-то на работе, ему штраф, большой штраф, надо выплатить срочно, а то судом грозят. Вот она и хочет ему помочь.
— Помочь как? — осторожно спросил Кирилл.
— Дачу продать, — сказала мать. И голос у неё потеплел так, что Кирилл сразу понял: вот здесь, в этом месте истории, начинается то, из-за чего вся каша и заварилась.
— У неё участок в садоводстве, в Заречном. Ты знаешь, я там была с ней однажды, лет семь назад. Там домик небольшой, но крепкий, не развалюха какая-нибудь. Яблони. Смородина. Баня есть, маленькая, но есть. Речка рядом, пешком минут десять. Она говорит — продаю срочно, цена смешная, даром почти что отдаю. Мне так вдруг... захотелось, Кириллушка.
Она посмотрела на него — просяще и немного стыдливо.
— Понимаю, — сказал он.
— Нет, не понимаешь, — покачала она головой. — Я давно уже об этом думаю. Просто... молчала. Лето одна в квартире сижу. На скамейке у подъезда. А все уезжают куда-то. Подруги — кто к детям, кто на дачу. А у меня ничего нет. И куда ехать? К вам напрашиваться — неловко. Вы молодые, у вас своя жизнь.
— Мама...
— Дай дорасскажу, — попросила она. И он замолчал.
— Зинаида говорит: я бы тебе, Нина, с радостью продала, да Вера Семёновна с нашей улицы тоже смотрела участок, говорила — хочу купить. Только у неё сейчас с деньгами туго, она где-то занять хочет. А если займёт — придёт, купит. Вот я и говорю Зинаиде: не жди ты свою Веру Семёновну, я беру. Могу прямо сейчас задаток дать. Зинаида говорит: ну если прямо сейчас, то ладно, тогда Вере скажу — поздно, не успела.
Нина Васильевна снова потянулась к салфеткам.
— Банкомат же вот он стоит, рядом, у «Пятёрочки». И я вспомнила, что у меня карточка есть — та, что Люба мне дала. Помнишь, она говорила: мама, возьмите, если вдруг лекарства нужны дорогие или ещё что срочное — берите не стесняйтесь. Я ею редко пользовалась. Почти никогда. Только когда совсем надо было.
— Помню, — сказал Кирилл.
— Ну вот. А Люба же говорила вчера — мне на работе большую премию дали. Я и подумала: ну и слава богу, у неё есть, на счету на этом, а я задаток дам, потом отдам обязательно, сколько надо — отдам, у меня пенсия...
— Мама, — тихо сказал Кирилл.
— Я знаю, — сказала она ещё тише. — Знаю, что нехорошо. Знаю. Но я же думала — срочно надо, потом объясню. Я хотела тебе позвонить, когда уже домой вернусь, сказать — Кириллушка, вот такое дело, я договорилась, посмотрите с Любой, хорошо ли я сделала. Я не хотела без вас. Просто задаток — чтобы Зинаида другим не отдала.
Помолчала.
— А банкомат карточку взял — и не отдаёт. Стоит и мигает. Люди идут, смотрят на меня. Зинаида рядом стоит, не знает, что делать. Я телефон достала, звоню Любе, а она говорит — стойте, я еду. А потом уже приехала — и мы поругались.
Кирилл сидел и смотрел на мать. Потом медленно обернулся к Любе. Та смотрела в стол — и теперь уже не из злости, а из того особого состояния, когда злость потихоньку выдыхается и остаётся что-то похожее на усталость.
— Карта была дополнительная, — сказал он наконец. — К твоему счёту.
— Да, — сказала Люба.
— С лимитом.
— Да. Небольшим. Она бы всё равно столько не сняла — лимит не позволил бы.
Нина Васильевна подняла голову:
— Что значит — не позволил бы?
— Это значит, — мягко сказал Кирилл, — что на той карточке нельзя снять столько, сколько ты хотела. Мы её сделали для небольших расходов. На лекарства, на такси, если что-то срочное.
Мать смотрела на него.
— То есть я вообще не смогла бы?
— Нет.
— Даже если бы карту не заблокировали?
— Нет.
Нина Васильевна медленно опустила взгляд на скомканную салфетку в руках. Что-то в её лице изменилось — ушла обида, ушло упрямство, осталось что-то совсем простое и беззащитное. Кирилл узнал это выражение — он видел его у матери в детстве, когда она думала, что он уже спит, и не следила за лицом.
— Вот дура старая, — сказала она себе.
— Мама...
— Нет, дура, — повторила она, но без самобичевания, скорее с какой-то грустной иронией. — Стояла у банкомата как... Зинаида, наверное, до сих пор не понимает, что произошло. Надо ей позвонить.
— Позвонишь, — сказал Кирилл. — Потом.
Он посмотрел на Любу. Она смотрела на свекровь — и во взгляде уже не было той сухой жёсткости, с которой встретила его у окна. Люба всегда отходила быстро, когда не встречала ответной злости. Это Кирилл знал про неё точно.
— Люба, — сказал он.
— Что? — тихо откликнулась она.
— Ты правильно сделала. Я бы тоже позвонил и заблокировал.
Она чуть кивнула. Потом посмотрела на Нину Васильевну — долго, несколько секунд.
— Нина Васильевна, — сказала она. — Я не знала. Если бы знала, что это вы, я бы...
— Да откуда ты могла знать, — перебила мать. — Ты и не должна была знать. Это я должна была сначала позвонить. Спросить. А я... Зинаида так хорошо рассказывала про этот участок. Смородина там, говорит, крупная. И речка. Я, знаешь, сразу представила — сижу на веранде, утром, с чашкой чая...
Голос у неё снова дрогнул, но теперь по-другому.
Люба встала. Прошла к столу. Села рядом со свекровью — не напротив, как раньше, а рядом, почти касаясь плечом.
— Расскажите мне про этот участок, — сказала она.
Нина Васильевна подняла на неё глаза:
— Зачем?
— Интересно, — просто ответила Люба.
Мать рассказывала долго. Про баню, которая хоть и маленькая, но всё по уму сделано. Про яблони — два сорта, один летний, один зимний. Про речку, которая неглубокая, но чистая, и дно песчаное. Про то, как они с Зинаидой приезжали туда однажды в начале июня, и всё цвело, и было тепло, и сосед по участку угощал их малиной прямо с куста, горстями.
Кирилл слушал и смотрел, как постепенно отходит Люба — как опускаются напряжённые плечи, как она начинает кивать, как в какой-то момент спрашивает: «А электричка до Заречного — это сколько?»
— Часа два, — говорит мать. — Но там зато поезда часто ходят.
— Два часа, — повторяет Люба задумчиво. И смотрит на Кирилла.
Он смотрит на неё.
Между ними происходит тот короткий безмолвный разговор, который возможен только у людей, проживших вместе достаточно — когда достаточно взгляда, чуть поднятой брови, едва заметного наклона головы.
— Мам, — говорит Кирилл, — а Зинаида Петровна ещё не продала никому?
Нина Васильевна осеклась на полуслове.
— Не знаю. Наверное, нет ещё. Сегодня же всё было...
— Позвони ей.
Мать смотрит на него.
— Позвони, — повторяет он. — Спроси, не продала ли. Скажи, что покупатель есть серьёзный.
— Кириллушка... — начинает она — и голос у неё такой, что Кирилл на секунду снова становится маленьким мальчиком, которому мама читает на ночь.
— Позвони, мам.
Она медленно достаёт телефон. Руки у неё не слушаются, она долго ищет номер в контактах. Люба, не говоря ни слова, осторожно берёт у неё телефон, находит Зинаиду Петровну и отдаёт обратно.
Мать смотрит на невестку.
— Спасибо, — говорит она — и в этом «спасибо» умещается, кажется, больше, чем в любом другом слове, которое она произнесла сегодня.
Зинаида Петровна не продала.
Вера Семёновна с деньгами так и не разобралась, и дача всё ещё ждала своего покупателя.
Через неделю Кирилл с Любой и матерью ехали на электричке, а за окном проплывали дачные посёлки, огороды, яблоневые сады, просёлки с лужами после вчерашнего дождя. Мать сидела у окна и смотрела на всё это с таким лицом, что Кирилл старался на неё не смотреть лишний раз — что-то слишком личное было в этом её взгляде.
Участок оказался именно таким, каким его описывала Нина Васильевна, — маленьким, немного запущенным, но живым. Яблони были — правда, два сорта. Смородина — крупная, Зинаида не врала. Баня стояла чуть покосившись, но Кирилл потрогал брёвна и сказал, что это не страшно, поправить можно.
Люба стояла у плетня и смотрела на речку, видневшуюся за деревьями.
— Нравится? — спросил Кирилл, подходя к ней.
— Не знаю ещё, — честно сказала она.
Они помолчали. С яблони сорвался последний прошлогодний листок и упал в траву.
— Ты добавишь от нас столько, сколько не хватит? — спросила Люба.
— Уже посчитал.
— Хорошо.
Она прислонилась к его плечу — чуть-чуть, почти незаметно. Он не двинулся с места.
Нина Васильевна стояла у яблони и держала ветку и улыбалась — осторожно, словно боялась спугнуть.
Кирилл подумал, что лето здесь, наверное, будет хорошим.