Бывает, что судьба готовит человеку не одну, а несколько совершенно разных дорог. И самое сложное — каждый раз делать выбор, слышать себя и не бояться начинать сначала. Герой нашего сегодняшнего интервью никогда не боялся перемен. Он менял профессии, страны, форматы и роли — и везде добивался успеха. Врач-рентгенхирург, входивший в десятку лучших в городе, диджей, побеждавший в конкурсах, создатель культовых новосибирских заведений — всё это один человек. Григорий Крашенинников не просто пробует новое — он идет туда, где еще никто не был, и ведет за собой других. О том, как безоблачное детство рядом с яблоневыми садами привело в медицину, как «Артек» научил дружить, а ночные дискотеки — выживать в девяностые, о запахе плова и бизнесе, который должен быть «немножко недоделанным», — в этом откровенном разговоре.
Справка
- Крашенинников Григорий Валерьевич
- Родился в Новосибирске
- Окончил Новосибирский государственный медицинский институт
- Предприниматель, ресторатор, инвестор, создатель клуба «Изюм», бара «Воробей» (топ 5 спикизи баров России), гастробара «Нюра» (2-е место как лучшая барная команда
- России по версии Bar Hub 2025), гастробара «Мэйби Рислинг» и «Воробей Азия», студии подкастов «Hit&Cast»
- Женат, есть двое взрослых детей.
Про детство
— Какие у вас самые яркие впечатления детства?
— Знаете, наверное, в детстве всё кажется ярким. Если говорить в целом, у нас было по-настоящему безоблачное детство — такое, какое сейчас редко встретишь у современной молодежи. Не было ни интернета, ни гаджетов. Главным ощущением того времени были безмятежность и какая-то удивительная уверенность в завтрашнем дне.
— Чем занимались ваши родители?
— Мой папа — инженер. Он был одним из создателей CO2-лазеров в России. Работал в институте теоретической и прикладной механики в Академгородке. Мама по профессии врач. Сначала она была участковым терапевтом, а позже возглавила здравпункт. Он открылся при педагогическом институте, который только построили возле ТЭЦ-5.
Помню этот район как сейчас: сначала там стоял один-единственный девятиэтажный дом, заселенный будущими преподавателями и сотрудниками пединститута. А вокруг росли чудесные сады с ранетками. Мы как раз тогда переехали туда, в район пединститута. Мне было, наверное, лет шесть, потому что буквально на следующий год я пошел в первый класс.
— Вы в семье были один?
— Нет, у нас трое детей. Я самый старший. Сестра младше меня на три года, а брат — на пятнадцать лет. Я уже в десятом классе учился, когда он родился, и помню, как гулял с ним, с коляской. Ко всем соседи относились очень доброжелательно. И то общее ощущение безоблачности, о котором я говорил, сохранялось. А потом уже началась перестройка, начались эти пертурбации в стране.
— Как вы в школе учились?
— Учился я хорошо. Был отличником. За успеваемость в шестом классе меня даже наградили путевкой в «Артек». Это было событие космического масштаба. У нас в Новосибирске тогда особо ничего не было, а там нас встретили, выдали одинаковую форму. Мы и в школе там учились — я был в ноябре, так что учебу не пропускал. При школе был музей космонавтики и кружок авиамоделирования. По сравнению с моей родной школой это была невероятная ступень вверх. И я считаю, это замечательно, что у нас в стране такие вещи были и остаются. Думаю, ребята из небольших городков до сих пор приезжают туда и получают точно такие же яркие впечатления.
— А что вы привезли оттуда с собой? Я имею в виду, в сердце, в душе, в навыках?
— У нас в классе, скажем так, ребята были хулиганистые, и мне, отличнику, частенько устраивали бойкоты. А в «Артеке» все было организовано иначе. Мы, абсолютно чужие друг другу ребята из разных уголков страны, за двадцать с небольшим дней настолько сдружились, что после смены еще долго переписывались. Это дало ощущение единения: люди могут дружить, вместе делать общее дело, чего-то достигать. И еще это дало понимание, что существует особая среда. Если ты попадаешь в круг людей, которые с тобой на одной волне, ты можешь очень многое. А еще я понял, что нужно путешествовать, смотреть мир, впитывать новое. Это и есть та самая насмотренность. Я до сих пор уверен: детям, когда они достигают определенного возраста, просто необходимо расширять кругозор через поездки.
— Были ли у вас детские увлечения, учитывая, что вы хорошо учились?
— Я много читал. А вообще, раньше было очень много разных кружков. Я занимался биатлоном. Ходил на уроки фортепиано при детском клубе — минимум два раза в неделю. Потом еще появился ансамбль. Мы постоянно были чем-то заняты помимо школы.
— Навык игры на фортепиано сохранился?
— Честно скажу: «давно не брал в руки шашек» (смеется). Хотя гитару я тоже освоил. На гитаре, наверное, сыграю с большей вероятностью, это для меня проще.
— То есть вы и учились хорошо, и были разносторонним ребенком. И так до самого десятого класса?
— Родители видели мою успеваемость и особо не вмешивались, не контролировали. Учеба давалась мне достаточно легко. Вплоть до первого курса института.
Про учебу
— Когда вы поняли, куда пойдете учиться после школы?
— В девятом классе я хотел стать летчиком, готовился в летное училище. А в десятом понял, что пойду в медицинский.
— А что случилось? Почему небо сменилось на белый халат?
— К этому подтолкнула смерть дедушки. Его, по сути, сгубила врачебная ошибка. И тогда я сказал себе: я стану правильным врачом, и у меня никто не умрет. В десятом классе я быстро переориентировался, сел за химию и биологию. А на первом курсе понял, что учиться — это сложно. Там нужно было много зубрить, а я этого никогда не любил, всегда старался вникнуть и понять. Но отступать было не в моих правилах, так что я просто зубрил и сдавал.
— Это, полагаю, уже про характер?
— Наверное, да. Пришлось учиться — значит, будем учиться. У нас на первый курс поступило 400 человек, а закончило первый курс 300. Четверть отсеялась за первый же год. Не справились. Огромный процент. Обучение очень сложное, много предметов, где понимание не работает, где нужно просто зубрить, зубрить и еще раз зубрить. Зато это была хорошая тренировка памяти.
— Были у вас свои приемы, чтобы это давалось легче?
— Да. Я брал тетрадь и писал. Потом переворачивал страницу и писал то же самое еще раз. Переворачивал — и снова. Вырабатывалась механическая память. Возьмем, к примеру, цикл Кребса в биохимии — его можно только заучить. А чтобы заучить, его нужно нарисовать. Все, что я читал, я конспектировал. Понял мысль — записал. И так по всем предметам.
— На каком курсе началась специализация?
— Специализация начиналась только на шестом курсе. По сути, нам дали год на то, чтобы определиться. Потом ты получаешь диплом по базовой специальности, а далее — ординатура, аспирантура. Я выбрал терапию. Моим первым местом работы стала клиника Мешалкина. Там я уже получал специализацию по рентгенохирургии, как тогда говорили, «на рабочем месте». Меня обучала доктор Эсфирь Давыдовна — интеллигентнейшая пожилая женщина, которая жила на улице Ленина, напротив «Универсама». Она передавала мне тонкости рентгенологического мастерства. А потом в клинике активно развивалось отделение рентгенохирургии. Мы были уникальными специалистами — на весь город нас тогда было человек десять.
— Вы ощущали свою уникальность? Ведь вы входили в десятку лучших в огромном Новосибирске.
— Тогда всё было относительно. Некогда было об этом думать. Нос не задирал: работал и работал.
— Вам нравилось работать по специальности?
— Да, очень.
— А что именно было для вас ценным в этой деятельности?
— Во-первых, всё было новым. Мы даже в институте не проходили эти методы исследования. Во-вторых, коллектив. Это были настоящие первопроходцы. Для нас это была terra incognita, и в отделении царила атмосфера, которая всех вдохновляла и поддерживала. Я еще застал живым самого Евгения Николаевича Мешалкина — он был одним из первых в России, кто делал зондирование сердца с помощью этих методик.
— Я уловила в вашем рассказе о клинике сходство с «Артеком» — то же вдохновляющее, объединяющее чувство, когда рождается что-то важное и общее.
— Да, сходство было. А я люблю быть там, где есть вдохновение. Где вдохновение — там и я.
— Можно ли сказать, что в том числе благодаря вам многие люди выздоровели, улучшили качество жизни? Что вы приложили к этому свой талант и свои руки?
— Надеюсь, что так и есть. И талант, и руки, и знания. Но важно понимать: моя процедура была лишь одной из ступеней. Я не вел пациентов от первого дня болезни до выписки. В 99% случаев это были диагностические исследования с практически стопроцентной достоверностью. А уже позже, перед самым моим уходом, мы начали ставить стенты, закрывать без полостных операций межпредсердные дефекты, незаросший артериальный проток. Это было невероятно прогрессивно: без разреза, без жесткого вмешательства порок сердца исчезал полностью! И главное — быстрое восстановление, через день люди уже уходили домой.
— Если вспоминать тот период, три слова, три эпитета, которые приходят на ум?
— Было сложно. Было интересно. И… было неопределенно. Это было время жутких неплатежей по стране, когда люди по три-четыре месяца сидели без зарплаты. А я уже был женат, у меня была семья, которую нужно было кормить.
— Как вы справлялись с этими трудностями?
— По ночам я вел дискотеки в ночном клубе. Это меня и кормило. По сравнению с моими коллегами я прошел этот этап относительно легко: они по три месяца сидели без денег, а я получал их каждый день. Но тревога из-за общей неопределенности, конечно, была сильной.
— Какой период вы проработали в клинике?
— С 1994 по 2005 год. Одиннадцать лет. Из них почти два года я провел в Китае. Был совместный российско-китайский кардиоцентр, наши врачи ездили туда вахтовым методом — делились опытом. То, чем мы занимались, было для Китая того времени нетрадиционной медициной. Мы, честно говоря, когда приехали в первый раз, не ожидали такой пропасти в подходах и знаниях. Я застал там этап, когда в аптеке было два отдела: пятнадцать метров — наша традиционная медицина, таблетки. И помещение в четыре раза больше, где продавали хвостики мышей и тараканьи брюшки. Мы ходили с фотоаппаратом и всё это снимали.
— Что вы поняли про себя за эти одиннадцать лет и после поездки в Китай?
— Я понял, что мне совсем не страшно браться за что-то новое. Можно сказать, я подтвердил свой дух авантюризма. И еще понял: если человека поставить в определенные условия, выбора у него нет. Сильный выплывет, слабый утонет. Я выплыл.
— Такой мощный опыт, такая глубина. И одновременно была другая деятельность, которая поддерживала финансово. Где вы обнаружили в себе эту вторую часть — ту, что про диджейство?
— Я всю жизнь занимался музыкой, играл в ансамбле. Пока учился, в пединституте была известная дискотека «Азбука», и я там тоже работал. Тогда это было просто средством заработка. В те времена профессии «диджей» вообще не существовало. Помню, в Белоруссии, во Дворце молодежи, давали первые официальные корочки, и я их получил.
— А как вы впервые встали за диджейский пульт?
— Наверное, в восьмом или девятом классе. Еще до всяких корочек. Раньше диджеем мог стать любой, кто хоть как-то записывал музыку на магнитофон, даже с телевизора. Народ сам расставлял всё по местам. Нам повезло: в школе был ансамбль, где я играл. Я брал оттуда пульт, большие колонки, мы ставили их в холле и устраивали дискотеки для старших классов. В те времена быть модным диджеем было легко, потому что музыки почти не было. Я вспоминаю, как мы ее искали, собирали. Сейчас зашел в интернет, скачал — и нет проблем. А раньше нужно было за всё заплатить, купить, переписать, скомпоновать. Это был определенный труд. На мой взгляд, диджей — это не просто тот, кто включает то, что нравится ему. Это тот, кто находит отклик у зала, подбирает к нему ключик.
— И вам это удавалось?
— Да. Раньше диджеев знали по именам и фамилиям или по псевдонимам. Я застал первые конкурсы диджеев. У меня до сих пор хранится большая золотая медаль Сибирской ярмарки за лучшую музыкальную программу. А на первом конкурсе диджеев в Новосибирске я занял второе место. Помню, мне подарили видеомагнитофон. Я чувствовал себя на волне.
— Сколько вам тогда было лет?
— Где-то 26.
— Возраст уже вполне осознанный.
— Да. Я всегда понимал, что не буду заниматься диджеингом всю жизнь. Но я всегда серьезно относился к тому, что делаю. И знаете, когда занимаешься тем, что приносит удовольствие и чувствуешь, что это твое, это всегда получается на высоком уровне.
— Каким было соотношение доходов, когда вы работали и врачом, и диджеем?
— Как диджей я получал значительно больше при гораздо меньшей занятости. Врачом я зарабатывал 5 000 рублей за 24 рабочих дня. А за ночь как диджей — 600 рублей. В месяц выходило 12 ночей, то есть 7 200. Диск-жокейский заработок был выше врачебного.
— Был псевдоним?
— Да, диджей Грег.
— Вы выбираете для себя узкие направления и добиваетесь в них успеха. Это похоже на жизненную стратегию.
— Наверное. Я всегда иду туда, где еще никто не был. В этом есть и минусы: все ошибки — твои собственные, и поучиться не у кого.
— После диджеинга вы стали ведущим.
— Да. Диджеев в городе было немного, а ведущих — еще меньше. Я был, считай, вторым ведущим в Новосибирске. Первым был Витя Буланкин. Я взял псевдоним Гриша Распутин. Впервые я вышел на сцену 8 марта 1999 года в клубе «Бегемот». Это было мое самое первое мероприятие.
— Вы ощущали в себе силу?
— Я ощущал энергию. С речью у меня всегда было хорошо. Интеллектом бог не обидел, кругозор широкий, чувство юмора есть. И было это крутое ощущение — смесь амбиций, авантюризма и внутренней уверенности.
— В вашей истории отчетливо звучит запрос на уникальность.
— Да. Есть люди, которые создают одну машину для заработка, а потом ее тиражируют. Я так не могу. Мне нужно что-то другое. Не могу сделать два одинаковых заведения — мне становится скучно. Наверное, я такой новатор: мне важно зайти туда, где никто до меня не был.
— И что для вас ценно в этом новаторстве?
— Для меня ценно то, что были проекты, в которые мы вложили огромные деньги и, по сути, прогорели. Но я до сих пор горжусь ими, потому что никто до нас этого не делал. Это мой личный опыт, и мне за него не стыдно. Я даже горжусь им, потому что это было круто. Я был в состоянии творчества, в потоке чего-то нового.
Про свой бизнес
— А как появился ваш первый большой проект, клуб «Изюм»? Как вы из Гриши Распутина превратились в создателя культового места?
— Однажды ко мне в клубе «Alpen Grotte», где я работал ведущим, подошел гость и спросил: «А клуб ты можешь сделать?». Я ответил: «Могу!» — даже не задумываясь, на доли секунды. Думал, это шутка, но через месяц он позвонил и сказал подыскивать помещение. Бюджет он озвучил примерно 25 миллионов рублей. Мы, конечно, в 25 не уложились — построили за 44. Это было время, когда доллар стоил 25 рублей. Но я благодарен людям, которые поверили в меня и позволили сделать то, что я хотел. Там было воплощено много идей, которые потом, по кусочкам, разошлись по другим заведениям. В основе была моя насмотренность. Я много читал, смотрел, искал. Раньше это были вырезки из журналов. У меня до сих пор дома хранится папка с этими крупицами — я их вырезал и представлял, как это будет выглядеть у нас.
— За какой срок клуб окупился с учетом того, что вложили 44 миллиона вместо 25?
— Мы окупились за тридцать месяцев. Я считал так: если бы окупились за два года, это был бы суперрезультат. За три года — хороший результат. Мы уложились в 30 месяцев.
— Вы уходили оттуда уже с пониманием, что будет дальше?
— Нет. Тогда была эйфория. Это были первые большие деньги. А темы инвестирования не существовало — ни в программах обучения, ни в жизни. Ни одного слова об этом.
— Потом был период открытий и закрытий…
— Да, бар «Тренд», в который мы вложили огромные силы и деньги, стоял полупустой. Пришлось начинать с нуля. Были и совместные проекты — «Танцуки», «Антигламур». А когда клубное движение пошло на спад, они закрылись сами собой. Но осталось помещение — бывшее овощехранилище. Оно в итоге стало моим новым заведением, баром «Воробей». Он кормил меня и мою семью на протяжении четырех-пяти лет. Инвестиции были несопоставимы с «Трендом», но по отдаче «Воробей» позволил нам пережить пандемию и спад бизнеса, раздать долги. И он стал легендой города. Тоже доля удачи, везения и интуиции. Это был прообраз европейского коктейльного бара, какой я увидел когда-то в Берлине. И опять мы были первыми с такой концепцией.
— Как вы придумываете названия своим заведениям?
— Стоял во дворе, в арке, и нужно было что-то придумать для нового места. Там садик небольшой, и воробушек. Подумал: обычная дворовая птичка, серая, неприметная, она всегда рядом, а мы её не замечаем. Так и родилось название «Воробей». Удачные названия всегда приходят сами собой.
— На сегодняшний день у вас нет повторяющихся форматов. Чего здесь больше — бизнес-расчета или вашего личного, не любящего повторяться?
— Личного. Потому что с точки зрения бизнеса сделать два одинаковых заведения проще. Ты уже знаешь модель, понимаешь, что должен делать каждый сотрудник. А мне это скучно. Да, мы всё это делаем ради денег. Но когда мне скучно, я не могу этим заниматься — нет ни интереса, ни энергии. Думаю, каждый бизнесмен, прежде чем создать бизнес, должен сходить к психологу. Чтобы лучше понять себя.
— Вы работаете с друзьями и родственниками?
— Сейчас работаю. Но долгое время это было для меня табу. Казалось, я не смогу быть объективным, не смогу честно говорить о результате их работы, не смогу уволить, если что-то пойдет не так. А потом я начал честно и открыто проговаривать все важные моменты на старте. Это помогло мне научиться работать с близкими.
— Какие три ценности важны для вас в людях?
— Первое и самое важное — честность. Второе — внутренняя порядочность, умение видеть других и уважать их интересы. И третье — желание расти. Если человек хочет развиваться, мне с ним есть о чем говорить, есть на что ориентироваться и о чем договариваться.
➔ Полный текст интервью читайте на сайте
#Food, #HoReCa, #Ресторанный_бизнес, #Ресторатор