Аленка росла ребенком вполне радостным, даже, можно сказать, искрящимся от положительных эмоций. Никаких особых комплексов и надрывов в ней не наблюдалось. Папа Витя водил ее в садик, потом в школу на собрания, покупал ей жвачки с вкладышами, а мама Оля, наоборот, пропадала на работе. Папа Витя, между прочим, и квартиру хорошую, двухкомнатную, взял, и ремонт сделал — стены покрасил в нежно-персиковый, кухню шкафами заставил. У Аленки отдельная комната была, с ковром на стене и куклой, которая закрывала глаза, если ее положить.
Короче, жили не тужили. Мама Оля деньги в дом несла и несла, надо сказать, побольше папиного, потому что папа Витя то на одном месте работал, то на другом, то вообще в запое сидел недолгом, но с фантазией. Однако про это тогда молчали, потому что семья — это святое.
И вот Аленка пошла в третий класс. И тут, как гром среди ясного неба, папа Витя выгнал их с мамой на улицу.
— Собирайте вещи, квартира моя личная, на меня оформлена.
Мама Оля сначала не поняла, думал, что шутка, потом заплакала. Аленка тоже заплакала, но больше от того, что мама плачет. А папа Витя стоял в дверях и лицо у него чужое, будто он не папа вовсе, а так, соседский дядя.
— Как же так, Витя? — говорит мама. — Мы же семья. Я же фактически оплатила эту квартиру, заработала на нее.
— Оля, — говорит папа Витя спокойно, даже слишком спокойно. — Ты женщина умная, должна понимать: деньги - это одно, а собственность другое. Мало ли куда ты деньги тратила, квартира моя.
Тут, конечно, выяснилось страшное: они с мамой даже не расписаны были в ЗАГСе. Так себе жили, по-соседски, с любовью и общим бытом. А Аленка вообще была прописана у бабушки, с мамой, потому что так удобнее вышло, да и когда она родилась своей квартиры у них не было, а потом просто не оформляли регистрацию, все папе не до того было. Так что квартира оказалось в собственности Виктора, а Алена с мамой там даже не пописаны были.
Мама пошла в суд, принесла квитанции, выписки, мол, вот, я платила, вот, я вкладывалась. А судья такой пожилой, в очках, посмотрел и говорит:
— Гражданка Кузнецова, у вас нет юридических оснований. Вы не супруга, а сожительница, долевого участия документально не подтверждено. А квартира приобретена на имя гражданина Петрова.
Слово «сожительница» маму как ножом резануло. Она потом дома сидела на кухне и говорила сквозь слезы:
— Я думала, семья у нас, все пополам, штамп не важен, дочка же растет. Я ему доверяла как себе, а он, выходит, мною пользовался.
Аленка сидела рядом, смотрела на мамины руки: они дрожали. И девочка вдруг поняла что-то такое, чего в третьем классе понимать не положено: что папа, который водил ее за руку и покупал мороженое, может вдруг стать чужим. И что слова «люблю» мало, если нет бумажки. И что персиковые стены в ее бывшей комнате теперь будет разглядывать кто-то другой.
А папа Витя, между прочим, уже через месяц привел в квартиру новую женщину, с маникюром и без детей, и жил себе припеваючи. А мама с Аленкой ютились у бабушки в двушке, в маленькой комнатке вдвоем.
— Ничего, дочка, — говорила мама, гладя Аленку по голове. — Мы еще свое возьмем. Ты, главное, мои ошибки не повторяй больше, не доверяй так, как я.
— А папа плохой? — тихо спросила Аленка.
— Папа, — сказала мама, помолчав, — папа, милая, поступил плохо. Но ты вырастешь сама разберешься.
Аленка хотела спросить: а как их тогда отличить, хороших от плохих, когда вырастешь? Но не спросила, потому что мама плакала, а бабушка гремела кастрюлями на кухне и ругала всю мужскую породу, начиная с Адама.
Итак, бабушкина двушка приняла беглянок в свои тесные, но надежные объятия. Бабушка, женщина суровая, с перманентом и привычкой вставать в пять утра, поначалу квохтала:
— Я же говорила, Ольга, предупреждала, что все по людски надо делать. Жили-жили без штампа, вот и допрыгались. И квартиру надо было на себя или Аленку оформлять, а не на Виктора, ты же на нее зарабатывала.
Но потом, видя, как дочь по ночам плачет в подушку, сменила гнев на милость и даже начала варить малиновое варенье, якобы для иммунитета, а на самом деле для успокоения и повышения радости в жизни.
Мама Оля, надо отдать ей должное, раскисать не стала. Долго плакать в такой ситуации непозволительная роскошь, когда у тебя на руках ребенок и отсутствие собственной квартиры. Она снова устроилась на две работы, начала работать, а как накопила на первоначальный взнос, купила двухкомнатную квартиру в ипотеку, теперь только свою, потом сдала эту квартиру, а сама с Аленкой так и осталась у бабушки, чтобы полегче было платить.
— Мама, а мы когда к себе переедем? — спросила как-то Аленка.
— Когда я ипотеку погашу, уже немного осталось. Всего года три платить, зарплата, да аренда хорошо помогают оплачивать досрочно.
Аленка кивнула и пошла делать уроки. Она вообще была девочка понятливая, к своим десяти годам усвоила главное: взрослые существа странные, они сначала любят, потом выгоняют, потом плачут, потом снова работают. И лучше в это не лезть, а спокойно растить косички и получать четверки по математике.
С папой Витей, кстати, Аленка виделась. Он звонил, стеснительно кряхтел в трубку, обещал забрать на выходные. Иногда забирал, водил в кино, кормил пиццей, спрашивал, как дела в школе. Аленка отвечала вежливо, она считала так: пусть взрослые сами разбираются, кто кому что должен, а ее дело расти и не мешать.
— Папа, а почему ты маму выгнал? — спросила она однажды, жуя картошку фри.
Виктор помялся, потер переносицу.
— Ты еще маленькая, Алена, сложные там были обстоятельства.
— Ага, понятно.
И больше не спрашивала. Потому что поняла она совсем другое: что папа хочет рассказывать. Но вникать в это, только голову сломать.
Между тем у Виктора жизнь тоже не сахаром мазанная пошла. Новая жена, назовем ее Леной, родила ему двоих детей: сначала одного мальчика, потом через год девочку. Лена в декрете сидела, детьми занималась, из дома нос не казала. А Виктор, соответственно, вкалывал. Одна зарплату на четверых - это, знаете ли, не за счет Оли квартиры покупать, тут работать надо, плюс алименты на Алену платить. Суд, между прочим, взыскал их по полной программе, несмотря на то что Оля когда-то без штампа жила. Детям, знаете ли, все равно, расписаны родители или нет.
И вот сидит как-то Виктор на кухне, сводит дебет с кредитом, и понимает: не хватает денег, ужиматься приходится сильно, а Лена еще не скоро на работу собирается. И он берет трубку, набирает номер Оли. Трубку долго не брали, Оля на работе была, но потом взяла.
— Оля, привет, — говорит Виктор голосом, в котором и бывшая любовь, и наглость пополам. — Ты как?
— Нормально, говори, чего звонишь.
— Понимаешь, тяжело мне, двое маленьких детей, жена в декрете, а ты же работаешь. Может, откажешься от алиментов? Ну, чисто по-человечески. Ты же хорошо зарабатываешь, уж точно больше меня раза в три.
На том конце провода повисла тишина, такая тишина, знаете, когда человек переваривает услышанное и выбирает, с какого места ему хочется то ли ударить, то ли что неприличное сказать, много и громко.
— Витя, ты меня выгнал на улицу с ребенком из квартиры, которую я по сути купила на свои деньги, пахала на износ. А ты мне предлагаешь отказаться от алиментов? Ради чего? Ради твоей Лены с ее декретом?
— Ну Оля, — заныл Виктор. — Ну, по-человечески же...
— По-человечески, Витя, я тебя сейчас пошлю далеко. Очень далеко и грубо, так грубо, что у тебя уши завянут. Понял?
— Оля...
— Ты меня слышал? Алименты будешь платить до совершеннолетия Алены, как положено по закону. Если задержишь, подам на неустойку. А твоя Лена пусть идет работать, или не рожайте, раз прокормиться не можете. Все, разговор окончен.
И она бросила трубку.
Виктор посидел, поскреб затылок, вздохнул и пошел наливать себе чай: пустой, без конфет и тортика, потому что денег не было.
А Оля тем временем стояла у окна в своем офисе и смотрела на серое небо. Руки у нее дрожали от злости и от какой-то странной, запоздалой обиды, что когда-то она этого человека любила. Представляете? Любила.
Аленка, узнав об этом разговоре через неделю (мама не скрывала, но и не драматизировала), только плечами пожала.
— Взрослые, — сказала она авторитетно. — Странные вы. Папа говорит одно, мама другое. Подрасту, разберусь, а пока мне учиться надо.
И ушла читать про дроби, потому что дроби — они честнее. Там две вторых всегда будет единица. А в жизни никогда не угадаешь.
Годы шли. Аленка, та самая девочка, что в третьем классе узнала про несправедливость мира, превратилась в девушку вполне самостоятельную. В двадцать два года — бухгалтер, представляете? С дипломом колледжа, с заочным вузом в придачу и с таким выражением лица, которое у опытных финансистов называется «спокойное презрение к глупцам».
Она считала чужие деньги, сводила дебет с кредитом и никому не позволяла себя обманывать даже в мелочах. Мама Оля, глядя на это, улыбалась и вспоминала, как сама когда-то оплатила квартиру Виктору без всяких соглашений.
— Вся в меня, работящая, — вздыхала Оля. — Только ума побольше.
Аленка жила с мамой и бабушкой, помогала по дому, платила за коммуналку и потихоньку копила на свое жилье. Ипотеку Оля, кстати, выплатила досрочно. Квартира, та самая, двухкомнатная, все еще сдавалась и приносила верный доход, который Алена и Оля откладывали на квартиру Аленке. Женская логика работала безотказно: сначала заработай, потом потрать. Не наоборот. Нет, они хотели съехать от бабушки, но та вдруг болеть начала, а потом вообще расплакалась, сказала, что с ними переедет, ей одной одиноко. Алена с мамой и остались. Все равно дома почти не бывали, только ночевать приходили, да на выходных отсыпались и отдыхали. Придут, а дома все убрано бабушкой, приготовлено, постирано и поглажено. Так что остались жить, сдавать квартиру и копить на Аленкино отдельное жилье.
И тут, как гром среди ясного неба, позвонил папа Витя.
Звонил он теперь редко, раз в месяц, по традиции, справлялся о здоровье и жаловался на дороговизну жизни. Но в этот раз голос у него был не жалобный, а даже какой-то деловой, с приятной хрипотцой.
— Алена, привет, ты как?
— Нормально, папа, говори, я на работе.
— Понимаешь, есть у меня идея, я в интернете почитал, знаешь, как налоги оптимизируют?
Алена улыбнулась про себя. Бухгалтер в ней навострил уши.
— Ну, рассказывай.
продолжение прямо сейчас