Новая волна технологической революции, связанная с развитием искусственного интеллекта и вытеснением рабочих мест, не может не тревожить. Хотя параллельно возникают новые рабочие места, связанные с обслуживанием растущего технологического сектора, общество переживает кризис адаптации. Люди вынуждены подстраиваться под изменения рынка и соглашаться на менее привлекательную работу.
Однако страх перед прогрессом – не новое явление. Каждая крупная технологическая революция сопровождалась тревогой и социальным напряжением.
Ещё античные авторы связывали технические изменения не только с ростом производительности, но и с усилением эксплуатации и обострением социальных конфликтов.
Так, на рубеже II–I тыс. до н.э. человечество освоило выплавку и закалку железа – событие, ставшее настоящим прорывом. Железный плуг позволил обрабатывать более твёрдые почвы, расширяя земледелие. Инструменты стали прочнее, а железное оружие легко превосходило бронзовое.
Экономист Янис Варуфакис приводит пример с Гесиодом. В своей поэме «Труды и Дни», датированной VIII в. до н.э., первый греческий поэт придаёт приходу железного века тревожные последствия:
«Землю теперь населяют железные люди. Не будет
Им передышки ни ночью, ни днём от труда и от горя и от несчастий
Дети – с отцами, с детьми – их отцы сговориться не смогут
Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю – хозяин
Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то
Старых родителей скоро совсем почитать перестанут;
И не возбудит ни в ком уваженья ни клятвохранитель
Ни справедливый, ни добрый, скорей наглецу и злодею
Станет почёт воздаваться. Где сила, там будет и право».
Для Гесиода «железными» становятся не только орудия, но и сами люди. В погоне за наживой, открытой благодаря новым технологиям, конкуренция обостряется, а социальные связи разрушаются. Зачем почитать старших, если можно разбогатеть быстрее других?
Попробуем пойти дальше – к бронзовому веку. Распространение бронзовых орудий и оружия в IV–III тыс. до н.э. связано с возникновением первых государств.
Бронза – сложный и дорогой сплав меди и олова – была доступна не всем. Основная масса населения продолжала пользоваться инструментами неолитической эпохи, тогда как элиты инвестировали в нечто более ценное, чем просто плуг. Появление бронзовых мечей стало качественным скачком: в отличие от копий, топоров и церемониального оружия, меч имел одну цель – убивать человека.
Новые технологии способствовали формированию государств, выходящих за пределы одного региона. Вместе с ними появляются деспотизм, рабство и масштабные войны. Хеттские цари, например, хвастались количеством захваченных рабов. Самый успешный среди них, Мурсили II, захватил за своё правление до 90 тысяч человек.
Ещё грандиознее выглядела неолитическая революция – переход от собирательства к земледелию. Именно тогда радикально изменился сам образ жизни человека.
Американский антрополог Джеймс Скотт красноречиво сравнивает одомашнивание животных с одомашниванием человека:
«Одомашнивание» изменило генетическую структуру и морфологию растений и животных […] Новые сельскохозяйственные культуры оказались столь «немощными», что не могли выжить без нашего постоянного внимания и защиты. То же самое относится и к домашним овцам и козам, которые уменьшились в размерах, стали спокойнее, хуже ориентируются в окружающей обстановке.
Соответственно, возникает вопрос: не повлияло ли одомашнивание и на человека? Как изменила нас оседлость, ограничение свободы передвижения, скученность, новые формы физической активности и социальной организации?
Сравнивая жизненный мир земледельца, настроенный по «метроному» основной злаковой культуры, и жизненный мир охотника-собирателя, можно утверждать, что жизнь первого была более ограниченной с точки зрения практик и более бедной в культурном и ритуальном отношениях».
Иными словами, едва ли существовали технологические прорывы, которые давались людям легко. Их боялись ещё древние греки, а разрушать привычный образ жизни они начали задолго до современности.