Зоя Петровна ушла из жизни в середине октября. Город засыпал первый липкий снег, а старые тополя у подъезда стояли словно чёрные свечи, удручающая картина.
Дочери примчались сразу. Ирина из Рязани приехала на электричке, всю дорогу она вспоминала, как мать радовалась, встречая её. А приезжала она последнее время все реже… Теперь встречать некому. Ирина вышла на привокзальную площадь, постояла под мокрым снегом и заплакала прямо так, не стесняясь прохожих.
Лариса прилетела из Краснодара. Ей пятьдесят пять, моложавая, подтянутая женщина, работает в частной клинике. Ей пришлось взять отпуск за свой счёт, муж остался с собакой, сын обещал приехать к поминкам.
— Ир, ты где? Я уже в такси, через двадцать минут буду, — голос у Ларисы деловой, собранный. Только в конце дрогнул: — Ты в морг съездила? Всё оформили?
Ирина всхлипнула в трубку:
— Ой, Лар, я не могу одна. Там эти бумажки, а у меня очки дома остались...
— Ничего, сейчас приеду, всё сделаем.
Павел, их брат, жил в трешке на Ленинском, хороший, тихий район. Когда отец умер, Зоя Петровна переписала квартиру на сына — боялась, что после её смерти дележка начнется, а сыну, мол, нужнее, он мужчина. Сама же перебралась в маленькую однушку на окраине, которая ей осталась от ее матери, где и коротала свой век.
Зою Петровну хоронил весь двор. Бабки на лавочке крестились, вздыхали:
«Царствие небесное, хорошая была женщина, добрая. Сыночка своего как любила — страсть господня. А дочки-то, дочки... приезжали когда последний раз?»
Ирина слышала эти перешёптывания и молчала. Что ответишь? Что мать отказывалась от её помощи? Что она сто раз звала Зою Петровну к себе в Рязань, и сто раз мать находила причину остаться?
«А вдруг Паше что? А вдруг запьёт? А кто его накормит? А вы с Ларкой — вы сами, вы молодые ещё...»
Павел тоже был на похоронах. Стоял у гроба бледный, осунувшийся, с красными глазами — то ли плакал, то ли пил накануне. Кто ж разберёт. Ирина подошла обнять — от него пахло перегаром, она ничего не сказала. Не время. Каждый переживает горе по-своему.
Лариса смотрела строго, поджав губы. Потом отвела Ирину в сторону:
— Ты глянь на него. Мать только вчера увезли, а он уже...
— Лариса, перестань. — Ирина теребила край платка.
После поминок поехали к Павлу. Где им в однокомнатной размещаться?
В квартире был новый ремонт, который скорее всего сделали на материны сбережения. Лариса прошлась по комнатам, оглядела кухню-студию, вспомнила, как мать отдала последние триста тысяч на эту плитку итальянскую. И как сама потом жила на одну пенсию в своей клетушке, где холодильник стоял в прихожей, потому что в кухню не влезал.
Павел сидел за столом, громко отхлебывал чай и жаловался:
— Не знаю, сестрёнки, что теперь делать. Один я. Как жить-то? Мама всегда... она за мной смотрела. А я без неё — ни туда ни сюда.
Ирина положила ему руку на плечо:
— Паш, ну ты же мальчик взрослый, у тебя мы есть. Не бросим.
Лариса промолчала. Отодвинула тарелку, достала телефон — надо было ответить мужу. Паша тем временем оживился, налил себе стопку — помянуть, мол, маму. Выпил, вытер губы салфеткой.
— Слушайте, я тут у мамы в комнате документы нашёл. Завещание она переписала.
Ирина удивилась:
— С чего ты взял? Мы же всё при жизни поделили. Тебе мама эту квартиру хотела отдать, нам с Ларисой однокомнатную.
— Я тоже так думал, но она оставила себе долю в этой квартире. — Павел полез в карман пиджака, достал сложенный лист. — Она на меня только папину долю переписала, а свою, видно, не успела.
В комнате повисла тишина. Лариса отложила телефон. Посмотрела на брата долгим взглядом. Ирина замерла с ложкой в руке.
—Нам с Ириной достанется часть этой квартиры?
— Да, большая часть будет у меня, только вы ж понимаете, что я тут живу. Ремонт сделал, всё обустроил, налоги платил. Куда я пойду? У меня и с работой сейчас трудности, сами же знаете...Мама же говорила?
Ирина растерянно переводила взгляд с сестры на брата:
— Ларис, и что теперь? Мы не собирались...
Лариса встала, прошла к окну, за которым сыпал мелкий октябрьский снег,
— Теперь мы станем совладельцами. И если Павел захочет продать свою долю, нам придётся или выкупать, или продавать квартиру целиком, а деньги поделить.
— Не хочу я продавать! И делить ничего не собираюсь. И выгнать меня вы не сможете! Не посмеете! Мать бы этого не допустила! — Павел вскочил, стукнул кулаком по столу. Потом сел, задумался на минутку, сделал глубокий вдох.
— Никто никого выгонять не собирается, сегодня был тяжелый день, давайте отдыхать, а все обсуждения оставим на завтра. — Предложила Лариса и все согласились.
Лара ушла спать первой, Ирина осталась с Павлом. Они сидели на кухне, пили чай с пряниками, которые мать очень любила. Ирина мыла посуду и думала о том, как часто они с Ларисой уговаривали мать продать однушку и переехать поближе или к ней, или к Ларисе, дочки лучше смогут позаботиться. Но мать отказывалась:
«А как же Паша? Паша-то как? Он же один совсем. Ему и приготовить иногда надо. И убраться…Он без меня пропадёт».
Паша тем временем подошёл сзади, положил голову ей на плечо, как маленький.
— Ир, ты только не бросай меня. Лариска жёсткая, у неё муж, работа, ей плевать. А ты добрая, как мама.
Ирина замерла. А вдруг и правда пропадёт?
— Не брошу, Паш, только ты... ты бы меньше пил, а? — сказала тихо.
— Да я и так почти не пью, с чего ты взяла? — обиделся Павел.
Он отошёл, сел на табуретку, уставился в пол. Ирина видела, как у него подрагивают пальцы. И знала, как только она уйдет спать, он нальёт себе «чуть-чуть, чтобы стресс снять». И завтра, и послезавтра. А когда она уедет, он будет ей звонить даже ночью, говорить, что ему плохо, что он один, а нам на него наплевать.
Утром Лариса вышла завтракать, Ирина уже пила кофе.
— Ты что, тоже решила ему сопли вытирать? Как мать?
— Ларис, я знаю, что ты об этом всем думаешь, но он наш брат, — раздраженно ответила Ира.
— Брат. Которому под пятьдесят. Который ни дня не работал последние пять лет, потому что ему не везет и у него «трудный период». Он мать изводил своими запоями. А теперь за нас с тобой возьмется. Ты этого хочешь?
— А что ты предлагаешь?
— Продать квартиру. Разделить деньги. Каждому — свою часть. Помочь ему купить что-то поменьше и пусть живёт как хочет.
— Мать была бы против, — прошептала Ирина.
— Мать, Ира, нас с тобой не очень-то жалела и наше мнение не спрашивала, — Голос Ларисы сорвался. — Она и в гостях-то у нас не была, а все из-за него! Каждое воскресенье к Паше приезжала еду готовить, да убираться. Всю жизнь она отдавала ему любовь, а нам доставались лишь обязанности.
Ирина молчала.
— А мне сегодня мама приснилась. Стоит у плиты, сердится, что я картошку мелко нарезала, мол, Паша такую не любит.
— Ну вот, даже там о нем думает! — Лариса горько усмехнулась горько.
Ирина вернулась в Рязань. Лариса в Краснодар. Павел остался в Москве в трёхкомнатной квартире. Они не стали ничего решать, стали ждать вступления в наследство. Звонил он часто. Сначала — раз-два в неделю. Потом каждый день. Сначала все ограничивалось вопросом «как дела?». Потом появились просьбы: «Ир, выручай, до зарплаты, тысячу рублей, на хлеб, на лекарства».
— Какие лекарства? — спрашивала Ирина.
— Давление у меня. Я так переживаю, врачи назначили.
Ирина переводила ему деньги. И тысячей здесь не ограничилось. Николай, муж её, сначала терпел. Потом начал ворчать. Потом возмущаться:
— Ир, твой брат взрослый мужик! Прекращай с ним нянчиться.
— Как? Он не сможет без меня! — Ирина закрыла лицо руками.
— Сможет. Такие все смогут пережить! А вот такие как ты — нет! Он пользуется тобой, а ты ему потакаешь!
Павел звонил и Ларисе, но она отказывала, всегда. Павел на неё обиделся, назвал «бездушной тварью» и перестал донимать просьбами. Смысла не было унижаться (как он считал), если есть Ирина, которая его любила и понимала.
Однажды Ирина не выдержала и поехала в Москву. Хотела увидеть своими глазами, как Павел живёт. Он открыл ей дверь, заросший, в старом халате. В квартире было грязно, пустые бутылки под столом, грязная посуда в раковине и жуткий запах. Бардак был во всех комнатах.
— Ира? Ты чего тут делаешь? Предупредила бы.
— А ты бы трубку взял и сказал, что все хорошо, только давление? — спросила Ирина.
Павел промолчал. Отвернулся, пошёл на кухню. Ирина за ним. Увидела на столе — початая бутылка водки, вчерашняя селёдка в газете. Другого она и не рассчитывала увидеть. Она все поняла. Лариса была права.
— Ты врёшь мне, Паша. Всё время врёшь. И про работу врёшь, и про лекарства.
— Не вру! Ты чего приехала? Меня судить? Или учить уму разуму? Мать бы прощения просила, что не досмотрела, обидела. А ты … Тоже мне, судья нашлась!
Ирина стояла посреди грязной кухни и смотрела на брата. Он был очень зол. Она села на табуретку, обхватила себя руками и заплакала.
— Мама, мамочка, зачем ты нам это оставила?
Павел растерялся. Подошёл, хотел обнять, но Ирина отстранилась.
— Не надо. Не надо, Паша. Не трогай меня!
— Ирин, я каждую ночь мать вижу. Она приходит, стоит в дверях, теребит пуговицу на халате — у неё привычка такая была. И молчит. Смотрит и молчит.
Ирина подняла голову:
— И что она? Что она тебе говорит?
— Ничего. Молчит. Я знаю, что осуждает. Ир, я не хотел, чтобы так вышло. Я не хотел... Я просто... Я не умею без неё. Она всегда всё решала. За меня. Что есть, что пить, с кем дружить, куда идти работать. А теперь я один. И я так не могу.
Ирина смотрела на него — большого, лысеющего мужика, который сидел на грязном полу и плакал, как ребёнок. И жалость снова поднялась в ней, но она ее заглушила.
— Паша, мы с сестрой решили продать свои доли в квартире. Ты купить не сможешь, поэтому тебе придется продать свою. Тебе нужно переехать в однокомнатную, а эту отмоем и выставим на продажу. Как получим деньги, купим тебе маленькую квартиру в этом же районе. И убираться проще, и коммуналка дешевле. Я устала тебя содержать, кстати, из твоей доли я заберу деньги, которые перевела тебе. И обещай, что завяжешь с этим. Ради мамы. Ради себя.
Павел пообещал.
Прошёл год. Квартиру они продали.
Мать, переписав квартиру на сына, думала, будто дарит ему любовь и заботу. А подарила пожизненное детство, из которого он не хотел выходить. Но, к счастью, вовремя одумалась и включила дочерей в завещание.
Теперь Павел устроился работает, звонит редко, но не потому, что забыл, а потому что у него появилась своя жизнь. Ведь только когда перестаёшь быть для человека костылём, он учится ходить.
Ирина перестала быть вечной спасательницей, а Лариса, которая казалась продуманной и чёрствой, сама звонит брату, если он долго не появляется.
Их мама смотрит на сверху, теребит пуговицу на халате и, кажется, впервые улыбается спокойно. Потому что её дети стали взрослыми. Каждый по-своему. Но всё-таки стали.