Окончание
20 декабря тяжёлые металлические ворота колонии с лязгом распахнулись. На идеально вычищенный плац плавно вкатились три чёрные «Волги» с областными номерами. Из головной машины, вальяжно отбросив дверцу, вышел он, Эдуард Викторович Сабуров, заместитель прокурора области по надзору за местами лишения свободы. Ему было всего 27, но выглядел он как настоящий хозяин жизни. На нём была роскошная импортная дублёнка, шапка из дорогого меха, на руке поблёскивали швейцарские часы, подарок тестя, всесильного секретаря обкома. Лицо Сабурова лоснилось от хорошего питания и абсолютной уверенности в собственной исключительности.
Он с брезгливой снисходительностью смотрел на выстроившихся по стойке смирно офицеров колонии, словно барин, приехавший осмотреть свои псарни. Вера Веденеева наблюдала за этой сценой из решетчатого окна медицинского пункта. Её руки были спокойно сложены на груди. Она видела человека, который ради потехи сломал жизнь маленькой Ксении, отправив ее на смерть. И этот человек сейчас стоял на плацу, дышал морозным воздухом, улыбался и пожимал руку полковнику Кротову. Но Вера знала одно золотое правило хирургии. К опухоли нельзя подбираться с топором. Нужен тончайший, невидимый скальпель. И она все подготовила.
Комиссия отправилась на обход. Сабуров задавал каверзные вопросы, хмурил брови, демонстрируя свою бурную деятельность. Кротов подобострастно кивал, хотя в глазах старого служаки читалось презрение к этому выскочке. А затем, как и было принято в номенклатурных кругах, после официальной части последовало неофициальное. В отдельном кабинете штаба был накрыт щедрый стол. Стерлядь, балык, икра, горячие расстегаи. Готовила все это великолепие расконвоированная зечка, тетя Шура, бывшая шеф-повар из хорошего ресторана, севшая за растрату.
Вера Николаевна еще год назад вытащила тетю Шуру с того света, когда у той случился тяжелейший приступ печеночной колики, и старая женщина молилась на лагерного врача. За час до банкета Вера зашла на пищеблок. Она передала тёте Шуре крошечный бумажный пакетик с белым порошком.
– Шур, — тихо сказала Вера, глядя ей прямо в глаза. — Молодой прокурор, Сабуров. Ему в персональную тарелку с горячим. Только ему.
Тётя Шура побледнела, её руки дрогнули.
– Вера Николаевна, а отрава? Расстреляют же всех!
– Это не яд, Шура. От этого не умирают. — Голос Веры был спокоен и твёрд. — Это желчегонное. У него просто сильно прихватит живот. Мне нужно, чтобы он пришёл ко мне в санчасть. Сделаешь, и мы в расчёте за ту ночь. Никто ничего не докажет.
Тётя Шура молча кивнула и спрятала пакетик в карман фартука. В тюрьме долг жизни – самый крепкий контракт. Банкет был в самом разгаре. Произносились тосты за укрепление социалистической законности, когда Эдуард Сабуров вдруг резко побледнел. На его лбу выступила холодная испарина. Порошок, который Вера синтезировала из мощнейших спазмолитиков обратного действия, вызвал резкий, мучительный спазм желчных путей. Боль была такой, словно в правый бок вонзили раскалённый гвоздь и начали медленно проворачивать. Сабуров сжал челюсти, чтобы не застонать. Он был амбициозен и горд. Показать слабость перед подчинёнными, сорвать собственную инспекцию, упав в обморок от колик, это было немыслимо для его имиджа «железного прокурора».
– Виктор Павлович, — процедил Сабуров, обращаясь к начальнику колонии, стараясь держать лицо. — Дорога утомила, видимо, от давления скачет. Где у вас тут медпункт? Я пройду, пусть мне укол поставят. Не хочу суетиться.
– Проводить, Эдуард Викторович? — услужливо подскочил Кротов.
– Я сам. Продолжайте заседание, товарищи. Я через 15 минут вернусь.
Сабуров вышел из кабинета. Как только дверь закрылась, его согнуло пополам. Держась за стену, он с трудом спустился по лестнице и побрел по морозному двору к отдельно стоящему бараку с красным крестом. Он не знал, что сам добровольно, своими ногами, идет в расставленный капкан. Вера Николаевна ждала его. В кабинете горела только настольная лампа, создавая интимный, почти исповедальный полумрак. На блестящем металлическом подносе уже лежал готовый шприц и система для внутривенной капельницы. Дверь распахнулась. Сабуров ввалился в кабинет, тяжело дыша, сбросил на стул роскошную дублёнку.
– Врача! Быстро! — прохрипел он, хватаясь за бок. — Спазм жуткий! Но-шпу, баралгин, что у вас есть? В вену живо!
Вера медленно встала из-за стола. Она вышла в круг света от лампы.
– Здравствуйте, Эдуард Викторович. Присаживайтесь на кушетку. Сейчас все сделаем.
Ее голос был мягким, почти убаюкивающим. Сабуров поднял на неё помутневшие от боли глаза. Всмотрелся. В его взгляде промелькнуло узнавание.
– Постойте. Я вас знаю. Вы хирург. Веденеева. Из обкомовской больницы. — Он попытался усмехнуться, но гримаса боли исказила его холеное лицо. — Надо же! Светила медицины! Значит, уголовница – враг народа. Иронично. Ну давай, спасай прокурора. Только без фокусов, я всё проверю.
Он лёг на жёсткую дерматиновую кушетку, закатав рукав дорогой рубашки. Вера подошла к нему. Она профессионально, ловко перетянула его руку резиновым жгутом, нащупала набухшую вену.
– А вы помните девочку, Эдуард Викторович? Ксению Рязанцеву. Виолончелистку. Её сюда привезли по вашему делу, — тихо, не отрывая взгляда от вены, спросила Вера.
Сабуров поморщился.
– Рязанцеву? А, эту недотрогу. Помню, конечно. Я же бумаги подписывал. Она тут у вас, говорят, загнулась от воспаления лёгких? Слабая порода. Ничего. Тайга очищает общество. Что ты копаешься, давай!
Эти слова стали последним гвоздём в крышку его гроба. Он даже не подозревал, что Ксения висела в петле и что именно Вера закрывала ей глаза. Для него это был просто мусор.
– Острая желчная колика, Эдуард Викторович, — профессионально констатировала Вера, протирая его кожу спиртом. — Обычный укол не снимет спазм. Я поставлю вам быструю капельницу. Глюкоза с мощным спазмолитиком. 15 минут, и вы выйдете отсюда абсолютно здоровым человеком.
– Ставь, — выдохнул прокурор, откидывая голову на подушку и закрывая глаза.
Вера ввела иглу в вену. Открыла вентиль капельницы. Прозрачная жидкость начала мерно, капля за каплей, падать в дозатор, отправляясь прямо в кровеносную систему заместителя областного прокурора. Сабуров действительно почувствовал облегчение почти мгновенно. Специальный спазмолитик, добавленный Верой, сработал. Боль ушла. Но это была лишь верхушка айсберга.
Основной состав этой капельницы был шедевром медицинской алхимии, который Вера разрабатывала последний месяц, по крупицам собирая препараты. Она не стала делать его парализованным инвалидом, как Стрешнева. Это было бы слишком очевидно и вызвало бы новое расследование. Сабуров должен был выйти отсюда на своих ногах. Он должен был уехать в Свердловск, в свою роскошную квартиру, к своей молодой жене.
Вера вливала в него колоссальную, ударную дозу сильнейших антиандрогенов и гормональных депрессантов, смешанных с редким психотропным препаратом, который разрушает нейронные связи, отвечающие за выработку дофамина и тестостерона. Для амбициозного молодого, только что женившегося на дочери первого секретаря обкома мужчины, это означало только одно – абсолютная, необратимая химическая кастрация.
Полное уничтожение мужской силы, которой ни один советский врач того времени не смог бы объяснить ничем, кроме тяжелейшего внезапного психосоматического сбоя. Но Вера пошла дальше. Психотропный компонент капельницы имел отложенный эффект. Через пару недель у Сабурова начнутся жесточайшие панические атаки. Страх смерти, паранойя, неконтролируемая дрожь в руках при любом стрессе. Железный прокурор, ломающий чужие жизни, превратится в жалкого, плачущего неврастеника, не способного даже подписать бумагу.
Вера стояла над кушеткой и смотрела, как последние капли раствора исчезают в трубке. Сабуров открыл глаза. Он блаженно потянулся.
– А ты молодец, Веденеева. Рука лёгкая, как рукой сняла.
Он сел, застегнул пуговицы на манжете рубашки, накинул дублёнку.
– Живи, доктор. Может, я даже словечко за тебя замолвлю на комиссии. За хорошую работу.
Он снисходительно похлопал её по плечу и направился к двери.
– Счастливого пути, Эдуард Викторович, — тихо сказала Вера ему вслед. — Берегите себя и свою семью.
Дверь закрылась. Вера подошла к умывальнику. Она тщательно вымыла систему капельницы, уничтожив все следы ампул в печи, где сжигали медицинские отходы. Ни одна экспертиза в мире не смогла бы найти яд, потому что яда не было. Лекарство, применённое не по назначению. Молодой прокурор уехал в город на своей чёрной Волге, уверенный в своём бессмертии и власти. Он не знал, что его карьера, его брак, его уверенность в себе и его мужское достоинство остались здесь, в холодном кабинете таёжной зоны, растворившись в медицинской колбе мстительного хирурга.
Комиссия отбыла, признав работу колонии удовлетворительной. Жизнь за колючей проволокой вернулась в своё мрачное, монотонное русло. Но Вера Николаевна чувствовала, что тучи над ней начинают сгущаться с другой стороны. Не со стороны прокуратуры или начальства, а со стороны тех, кто всегда остаётся в тени.
Зима 1982 года перевалила за свой экватор. Январь на Северном Урале выдался таким свирепым, что птицы замерзали на лету, камнем падая в бездонные сугробы. Но для Веры Николаевны Веденеевой этот ледяной ад стал местом ее абсолютного, хотя и невидимого триумфа.
Первый приступ панической атаки накрыл Сабурова прямо на совещании в областной прокуратуре. У него внезапно затряслись руки, по лицу покатился липкий пот, а в груди поселился такой первобытный животный ужас, что он с криком выбежал из кабинета, распугав коллег. Но это было лишь начало. Главный удар ждал его дома, в спальне молодой жены, дочери всесильного первого секретаря обкома. Сабуров, еще вчера считавший себя альфа-самцом и хозяином жизни, внезапно обнаружил, что превратился в абсолютного, безнадежного импотента.
Ни лучшие светила советской медицины, к которым он тайно обращался, ни гипнотизеры, ни заграничные препараты не могли вернуть ему мужскую силу. Система была ювелирно выжжена изнутри. Врачи разводили руками, ставя диагноз «тяжелейший психосоматический сбой». Жена, привыкшая к роскоши и вниманию, терпела недолго. Скандалы, истерики, брезгливые взгляды. А затем в дело вмешался ее высокопоставленный отец.
В номенклатурном мире слабость не прощают. Зять, который бьется в истерике от звука упавшей ручки и не способен продолжить род элиты, был забракован. Через месяц Сабурова тихо, без шума сняли с должности, переведя в пыльный архив на бумажную работу. А еще через месяц жена подала на развод, выставив его из элитной квартиры с одним чемоданом. Блестящая карьера, построенная на костях таких девочек, как Ксения, рухнула в небытие.
Но пока в Свердловске вершилась судьба прокурора, в женской колонии строгого режима назревала новая, еще более страшная буря.
Вера Николаевна допустила одну ошибку. Ошибку человека, который мыслит категориями обычного гражданского мира. Она уничтожила гнилую администрацию в лице майора Стрешнева. Она наивно полагала, что при жестком, но справедливом полковнике Кротове жизнь женщин в колонии станет хоть немного похожей на законное отбывание наказания. Но тюрьма – это двуглавый дракон. Если вы отрубаете голову коррумпированной власти, на ее место тут же поднимается вторая голова – криминальная.
Официально в СССР не было организованной преступности. С высоких трибун вещали, что воры в законе и блатные авторитеты – это пережиток прошлого. Но те, кто прошёл лагеря, знали правду. Теневая власть порой была страшнее официальной. В женской колонии этой властью была Раиса Богатырёва по кличке Колыма. Раисе было около 50-ти. Жилистая, с лицом, испещрённым глубокими морщинами, и руками, синими от старых тюремных наколок. Она сидела уже третий срок за организацию вооружённых грабежей. Колыма была смотрящей за зоной. Она держала общак, контролировала нелегальный оборот чая, сигарет и тёплых вещей.
При Стрешневе криминалитет и администрация жили в своеобразном симбиозе. Каждый доил зэков на своей половине. Но пришел полковник Кротов, закрутил гайки, перекрыл каналы поставки спирта и наркотиков, и теневая империя Колымы начала задыхаться. Раиса была хитрой и жестокой волчицей. До нее дошли слухи о том, как парализовало прежнее начальство. Она сложила 2 и 2, и она поняла, что в руках этой седой, тихой врачихи находится колоссальная власть.
Ключи от сейфа с медикаментами, которые Кротов недавно выбил для нужд медчасти. В этом сейфе лежал промедол, морфий, сильнодействующие транквилизаторы, всё то, что на чёрном тюремном рынке стоило дороже золота. В конце января Веру вызвали в старую душевую барака номер 3. Время было выбрано специально — пересмена, когда надзиратели пили чай в караульном помещении.
Вера вошла в сырое, пропахшее плесенью и хозяйственным мылом помещение. Колыма сидела на перевернутом деревянном тазу, неспешно чифиря из помятой алюминиевой кружки. За ее спиной стояли две «торпеды», здоровенные, мужеподобные уголовницы с пустыми глазами.
– Проходи, лепила. Присаживайся, — хриплым прокуренным басом произнесла Раиса, кивнув на свободный таз.
– Я постою, Раиса. Что тебе нужно? У меня прием больных через 10 минут.
Вера смотрела на смотрящую спокойно, не отводя взгляда. Колыма усмехнулась, обнажив золотые фиксы.
– Борзая ты, Николаевна. Уважаю. Всю зону от ментов избавила. Баба на тебя молится. Только ты берега не путай. Менты ментами а зона наша. Черная она. И жить будет по нашим понятиям.
Раиса поставила кружку на кафельный пол и подалась вперед.
– Хозяин новый нам кислород перекрыл. Грев с воли не идет. Мои девочки нервничают. А я в сейфе, я знаю, богатство на целый золотой прииск лежит. С завтрашнего дня будешь мне каждую неделю по две упаковки промедола скидывать. Спишешь на своих туберкулезниц. Ты умная, придумаешь. А я тебе за это спокойную жизнь гарантирую. Никто из моих твоих больных пальцем не тронет.
Вера слушала этот монолог, и перед её глазами снова пронеслось лицо маленькой Ксении. Она уничтожила систему не для того, чтобы стать наркокурьером для уголовной мрази. Она не собиралась менять одних хозяев жизни на других.
– В моём сейфе лежат лекарства для больных женщин, Богатырёва, — стальным звенящим голосом ответила Вера. — Тем, кто кашляет кровью, и тем, кто падает в обморок у станков. Наркотиков для твоей кодлы у меня нет и не будет. Я не работаю на блатных.
Лицо Колымы исказила гримаса дикой неконтролируемой ярости. Она не привыкла к отказам. В её мире слово «нет» означало «смертный приговор».
— Ты думаешь, если Стрешнева в овощ превратила, так бессмертной стала? Я тебя на куски порежу и в выгребной яме утоплю. Но сначала я буду резать тех, кого ты тут опекаешь. По одной. Каждую ночь.
Вера развернулась и молча вышла из душевой, чувствуя спиной тяжёлые, полные ненависти взгляды.
Колыма не бросала слов на ветер. Она ударила на следующий же день. Ударила подло, страшно, в самое больное место. В колонии отбывала срок Оля Нестерова. Ей было 22 года. Глупая, наивная деревенская девчонка, севшая за растрату в сельпо. Взяла продукты в долг для многодетной семьи сестры, а ревизия не простила.
Оля была на шестом месяце беременности. Веденеева выбила для неё лёгкий труд в закройном цеху и дополнительные порции молока, берегла её как родную. Во время вечерней смены две «торпеды» Колымы как бы случайно толкнули Олю прямо у тяжёлого промышленного пресса. Девушка потеряла равновесие, её рука скользнула под опускающуюся стальную плиту. Крик, разорвавший грохот швейной фабрики, заглушил даже гул моторов.
Когда Веру прибежали звать в цех, Оля лежала на бетонном полу, потеряв сознание от болевого шока. Кисть её правой руки была превращена в месиво. Рядом с толпой испуганных женщин стояла Колыма. Она смотрела прямо в глаза Вере, и на её губах играла издевательская ледяная ухмылка. «Это только начало, лепила», — читалось в её взгляде. Следующий под пресс пойдёт её голова.
Вера оперировала Олю три часа прямо в лагерном медпункте под тусклой лампой. Она собирала раздробленные кости девочки по осколкам, ампутируя то, что спасти было уже нельзя. Слёзы застилали глаза старого хирурга, но руки работали чётко, как автоматы. Оля выжила. Ребёнка удалось сохранить, но девочка на всю жизнь осталась инвалидом.
Когда под утро измученная Вера Николаевна мыла руки над раковиной в процедурной, глядя, как розовая от крови вода стекает в слив, она поняла. Балансировать больше нельзя. Зло не носит только погоны. Зло носит и тюремные робы. И если она хочет спасти этих измученных женщин, она должна вырвать из тела колонии и эту раковую опухоль. Но как уничтожить криминального авторитета, которого боится вся зона? Использовать яд, как со Стрешневым? Нет, это слишком очевидно. Кротов не дурак. Второе странное отравление вызовет тотальную зачистку всей медчасти, и Веру отправят под расстрел. Физически устранить смотрящую? У Веры нет ни сил, ни оружия. Нужно было ударить туда, где криминальный мир наиболее уязвим. По авторитету.
В уголовной среде власть держится не на деньгах, она держится на уважении и животном страхе. Если пахан покажет слабость, если пахан сойдет с ума и нарушит неписанные законы воровского мира, стая порвет его на куски сама, без вмешательства милиции.
Вера вытерла руки вафельным полотенцем. Она подошла к своему сейфу с препаратами. Открыла тяжелую металлическую дверцу. Она долго смотрела на ряды ампул, пока ее взгляд не остановился на коробке со специфическим препаратом, который применяли в закрытых психиатрических клиниках для жесткого купирования делирия и вызова искусственных шоковых состояний. Препарат, который в определенной дозировке вызывает жуткий, неконтролируемый параноидальный психоз, сопровождающийся зрительными галлюцинациями и животным ужасом. Человек под его воздействием превращается в пускающего слюни, ползающего на коленях труса, выдающего все свои страхи и секреты. Уничтожить смотрящую чужими руками. Разрушить её империю на глазах у всей зоны. Это был гениальный план, который требовал хирургической точности и железных нервов. Вера Николаевна приготовила шприц.
В криминальном мире, как и в дикой природе, власть держится на двух столпах — на слепом животном страхе подчинённых и на непогрешимом авторитете вожака. Стоит вожаку оступиться, проявить слабость или, что еще страшнее, нарушить свой же неписанный кодекс, и стая разорвет его на куски с той же жестокостью, с какой еще вчера служила.
Вера Николаевна Веденеева, блестящий хирург, оказавшаяся на самом дне таежного ада, прекрасно понимала законы стаи. Она не могла пойти к полковнику Кротову и написать донос на смотрящую Раису Богатыреву по кличке Колыма. В тюрьме доносчиков убивают быстро и страшно. Она не могла отравить её так же, как майора Стрешнева. Второе необъяснимое происшествие навлекло бы проверку из Москвы, и Веру бы расстреляли.
Нужно было ударить иначе. Уничтожить не тело Колымы, а ее корону. Сбросить ее с пьедестала так, чтобы блатные сами отвернулись от своего идола.
Вера разработала план, потрясающий своей психологической и медицинской изощренностью. В арсенале советской психиатрии тех лет был препарат циклодол. В малых дозах он снимал тремор у больных паркинсонизмом и нейтрализовал побочные эффекты тяжелых нейролептиков. Но в колоссальной передозировке циклодол превращался в химическое оружие страшной разрушительной силы. Он вызывал так называемый циклодоловый делирий, тяжелейший острый психоз. Человек полностью терял связь с реальностью, испытывал жуткие зрительные и слуховые галлюцинации, впадал в состояние первобытной паники и, самое главное, терял всякий контроль над своими словами и страхами.
Вера знала, что Колыма страдает от тяжелых суставных болей. Сказывались годы, проведённые в сырых карцерах и на лесоповалах. Смотрящая регулярно употребляла чефир, глуша боль, и требовала от медчасти обезболивающие.
Через три дня после того, как беременная Оля искалечила руку под прессом, Вера Николаевна сама пришла в барак к Колыме. В воздухе висел густой запах махорки и сушащихся на батареях портянок. Колыма сидела на своём месте, на нижних нарах у самого окна, застеленных чистым шерстяным одеялом. Две её верные помощницы тут же напряглись, сжав кулаки. 200 женщин в бараке замерли, ожидая развязки. Вера подошла к смотрящей. Лицо старого врача было бледным, под глазами залегли глубокие тени. Она выглядела сломленной. Идеальная актёрская игра женщины, которой больше некуда отступать.
– Твоя взяла, Раиса, — тихо, но так, чтобы слышали ближайшие ряды, сказала Вера. — Я не могу больше штопать девчонок. У меня нет сил. Вот то, что ты просила.
Вера достала из кармана халата небольшой пузырёк из тёмного стекла.
– Это концентрат, вытяжка из промедола с мощным анальгетиком. Достала из резервного сейфа. Снимает любую боль в суставах, дает спокойствие. Но пить его можно только с крепким чаем, по несколько капель, иначе сердце не выдержит.
Колыма победно оскалилась. Ее золотые фиксы блеснули в полумраке барака. Она победила. Она сломала эту гордую интеллигентку.
– Я же говорила тебе, лепила, что зона всё равно по-моему жить будет, — прохрипела смотрящая, выхватывая пузырёк из рук Веры. — Молодец, умнеешь. Иди к своим коллегам. И помни, теперь ты у меня на коротком поводке.
Вера молча развернулась и вышла из барака. Как только дверь за ней закрылась, она плотно сжала губы, сдерживая ледяную улыбку. В тёмном пузырьке не было ни капли промедола. Там был растворён порошок из десятков таблеток циклодола, смешанный со спиртом для мгновенного всасывания.
Наступил вечер. После проверки бараки заперли на ночь. Колыма, чувствуя ноющую боль в коленях перед надвигающейся метелью, приказала заварить свежий чифир. Она демонстративно, на глазах у своего окружения, вылила в кружку с чёрным, как дёготь чаем добрую половину пузырька, принесённого Верой.
– За здоровье медицины! – усмехнулась она и выпила горькую жидкость залпом.
Токсин ударил по мозгу через 20 минут. Сначала в бараке стало слишком тихо. Женщины, готовившиеся ко сну, обратили внимание на странное поведение смотрящей. Раиса Богатырева вдруг замерла, уставившись в одну точку на серой стене. Её зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Дыхание стало прерывистым, со свистом вырываясь из груди.
– Ты чего? Сердце? — подала голос одна из её телохранительниц, протягивая руку.
Колыма с диким нечеловеческим визгом отшатнулась от неё, вжавшись в доски нар.
– Убери руки! Убери свои гнилые руки! — заорала она голосом, в котором звенел абсолютный животный ужас.
Вся зона проснулась. Двести женщин в ужасе смотрели, как непоколебимый криминальный авторитет, женщина, державшая в страхе всю колонию, начинает биться в истерике. Циклодоловый делирий обрушился на неё всей своей чудовищной силой. Колыма видела, как по стенам барака ползут гигантские чёрные пауки с человеческими лицами. Она видела, как доски пола раздвигаются, и оттуда тянутся окровавленные руки тех, кого она когда-то приказала убить или искалечить. Она упала с нар на грязный пол и поползла на четвереньках, размазывая по лицу слюну и слёзы.
– Не надо! Не подходите! — визжала смотрящая, закрывая голову руками. — Я всё отдам! Я всё скажу!
И тут произошло то, ради чего Вера Николаевна затеяла эту страшную игру. Препарат снял все психологические блоки. В состоянии панического ужаса, пытаясь откупиться от невидимых демонов, Колыма начала кричать правду. Ту самую правду, которую уголовный мир не прощает никогда.
– Это я сдала общак хозяину. Я! – выла она, катаясь по полу. — Стрешнев приказал, и я сдала. Я кумарила Сизую, чтобы она не болтала про этап. Я подписывала бумаги оперу. Я продалась операм, не режьте меня, не режьте!
В бараке повисла такая тишина, что было слышно, как за окном скребётся о стекло обледенелая ветка. Для воровского мира нет страшнее клейма, чем «ссученный». Человек, который сотрудничает с администрацией, сдаёт своих и ворует из общей кассы – это живой труп. И сейчас этот труп ползал в ногах у замерзших от шока зэчек, признаваясь в связях с оперативниками и предательстве. Телохранительницы Колымы с отвращением отступили на шаг. В их глазах больше не было ни уважения, ни страха. Там было презрение. Идол рухнул, разлетевшись на мелкие грязные осколки.
На крики надзиратели с трудом скрутили бьющуюся в пене Раису. Ее утащили в карцер, а на следующий день, когда психоз не отступил, а перешел в необратимую шизофреническую фазу, ее перевели в закрытое психиатрическое отделение при областной больнице. Диагноз врачей был однозначен — реактивный психоз на фоне тяжелого нервного истощения. Колыма превратилась в трясущуюся, безвольную оболочку, до конца своих дней запертую в палате с мягкими стенами. Криминальная империя в женской колонии была разрушена в одночасье. Лишившись вожака-предателя, блатные притихли, начав грызню между собой, и полковник Кротов быстро навёл в лагере железный порядок.
А Вера Николаевна? Она всё так же каждое утро надевала свой застиранный белый халат и шла в медпункт. Она выхаживала искалеченную Олю. Она лечила простуды и спасала от обмороков. Никто, ни один человек в колонии не мог доказать, что именно произошло с Колымой в ту ночь. Но все всё понимали. В глазах арестанток, когда они смотрели на тихую седую женщину с медицинским саквояжем, читалось благоговение, смешанное с мистическим трепетом. Ее не просто уважали. Ее боготворили и боялись больше, чем любого вооруженного конвоира. Они знали, что рука этой женщины, дарующей жизнь и исцеление, может, не дрогнув, отправить в небытие любого, кто посмеет поднять руку на слабого.
Годы шли. Суровый полковник Кротов ушел на повышение. На его место пришел другой начальник. Но негласный порядок в медчасти никто не решался нарушать. Вера Николаевна Веденеева отбыла свой восьмилетний срок от звонка до звонка. Весной 1987 года железные ворота колонии на Северном Урале со скрипом открылись, выпуская её на свободу. На ней было простое потертое пальто, в руках старый фанерный чемоданчик. Ей было 56 лет, но выглядела она на все 70: седая, с изрезанным морщинами лицом, но с абсолютно прямой спиной и ясным непреклонным взглядом.
Она вышла на обледенелую дорогу и полной грудью вдохнула воздух свободы. Воздух, за который она заплатила самую страшную цену. Она не вернулась в Свердловск, где когда-то была элитным хирургом. Говорят, она уехала в небольшой сибирский городок, устроилась работать простой медсестрой в детскую поликлинику и до конца своих дней помогала людям. В официальных архивах МВД нет ни строчки о том, что на самом деле произошло в той уральской колонии.