Кот появился в нашей жизни случайно, как и всё, что потом оказывается самым важным.
Стоял ноябрь, мокрый и злой. Я возвращалась с работы — ноги гудели, в голове каша из чужих проблем, потому что работаю я в собесе и чужие беды за смену набиваются в тебя, как вата в подушку. Шла мимо теплотрассы, и вдруг услышала — тонкий такой звук, не то писк, не то скрип несмазанной петли. Остановилась. Под трубой, в луже, прямо на мокром асфальте, сидел рыжий котёнок. Совсем маленький, с кулак. Смотрел на меня жёлтыми глазами и орал во всю свою крошечную глотку.
— Ну и что мне с тобой делать, — сказала я вслух.
Котёнок заорал громче.
Я постояла, поозиралась — вдруг хозяин рядом. Никого. Тогда сняла шарф, завернула его в шарф и понесла домой, уже заранее зная, что будет дальше.
Дальше был Серёжа.
Муж встретил меня в коридоре — он всегда выходит встречать, эта привычка у него с самого начала, за двадцать два года ни разу не нарушил. Увидел мой свёрток, нахмурился.
— Это что?
— Это кот.
— Я вижу, что кот. Зачем?
— Он мёрз.
Серёжа посмотрел на меня долгим взглядом, каким смотрят на человека, которого давно знают и давно уже перестали надеяться переделать.
— Тащи на кухню.
Котёнок оказался рыжим до неприличия — ярким, как апельсин, с белыми носочками на задних лапах и совершенно наглой мордой. Серёжа дал ему тёплого молока в блюдце, котёнок влез в блюдце передними лапами и стал лакать, разбрызгивая молоко по столу. Серёжа смотрел на это с видом человека, которого всё раздражает, но при этом никуда не уходил.
— Как назовём? — спросила я.
— Никак. Отдадим.
— Кому?
Серёжа промолчал. Котёнок закончил с молоком, умылся с достоинством и полез на Серёжины колени. Серёжа отодвинулся. Котёнок полез настойчивее. Серёжа встал. Котёнок сел на стул и посмотрел на него с таким выражением, будто это Серёжа тут лишний, а не он.
— Рыжий, — сказал Серёжа. — Будет Рыжий.
Так котёнок получил имя, а мы с Серёжей получили третьего.
Надо сказать, что к тому времени нас с мужем что-то стало разъединять — не ссоры, не скандалы, ничего такого драматичного. Просто тихое, почти незаметное отдаление, какое бывает между людьми, прожившими долго вместе и вдруг обнаружившими, что говорить особенно не о чем. Дети выросли и разъехались — дочь в Екатеринбург, сын в Краснодар. Мы остались вдвоём в трёхкомнатной квартире, где вечерами было очень тихо. Слишком тихо. Серёжа смотрел телевизор в зале, я читала в спальне, и так могло пройти весь вечер — рядом, но каждый в своём.
Рыжий это изменил.
Во-первых, он не давал скучать. Это был котёнок с характером и явными карьерными амбициями: он немедленно решил, что квартира его, мы его, и вообще всё вокруг его. Первую неделю он методично исследовал каждый угол, каждую полку, каждую щель. Однажды Серёжа полчаса искал его по всей квартире, а нашёл в кладовке — тот умудрился забраться в старый чемодан и задремать там среди зимних шапок. Серёжа пришёл ко мне в спальню с котёнком на руках, и лицо у него было такое — смесь облегчения и растерянности.
— Напугал, — сказал он. — Вот дурак рыжий.
— Ты за него испугался?
— Не испугался, просто искал.
Но я видела. Я двадцать два года смотрю на это лицо и кое-что в нём понимаю.
Потом был эпизод с шторами. Рыжий обнаружил, что шторы в зале отлично подходят для лазания. Серёжа застал его на карнизе — котёнок сидел наверху с видом покорителя вершин и орал, потому что слезть уже не мог. Серёжа снял его, поставил на пол и прочитал ему целую лекцию о том, что так делать нельзя. Котёнок слушал серьёзно, глядя снизу вверх. Потом развернулся и полез на штору снова.
Я смеялась до слёз. Серёжа сначала хмурился, потом тоже начал смеяться — неохотно, как будто против воли. Мы стояли посреди зала и смеялись над этим рыжим идиотом, который опять застрял на карнизе, и это был первый раз за долгое время, когда мы смеялись вместе.
Странное дело — раньше я этого не замечала. Не замечала, что мы перестали смеяться вместе.
Постепенно у Рыжего появились свои порядки. По утрам он будил Серёжу ровно в половину седьмого — садился ему на грудь и начинал орать. Серёжа раньше вставал по будильнику в семь, теперь вставал в полседьмого, сердито ворча, шёл на кухню кормить кота, и пока кот ел, ставил чайник. Так и повелось: Серёжа теперь всегда успевал выпить чай до работы, что раньше случалось редко.
— Полезный кот, — сказал он однажды утром с совершенно серьёзным видом, глядя, как Рыжий завтракает.
— Ты его хвалишь?
— Просто констатирую факт.
Рыжий поднял голову, посмотрел на Серёжу и мявкнул.
— Пожалуйста, — сказал Серёжа ему.
Я сделала вид, что не слышала. Но запомнила.
Дочь позвонила в декабре, на Серёжин день рождения.
— Мам, ну как вы там вдвоём, не скучаете?
— Нас трое теперь, — сказала я.
— Чего? — она замолчала на секунду. — В каком смысле?
— В прямом. Рыжий у нас живёт.
— Это кто?
— Кот.
Дочь засмеялась.
— Папа согласился?
— Папа его назвал.
Долгая пауза.
— Ничего себе, — сказала дочь.
Серёжа к коту привязывался молча, без лишних слов, как он вообще ко всему привязывается. Просто однажды я заметила, что вечерами он уже не в зале один — он в зале, и рядом на диване лежит Рыжий, и Серёжа рукой его поглаживает, не глядя, привычно, как гладят кого-то своего. И телевизор был уже не так важен — иногда Серёжа просто сидел и чесал кота за ухом, и на лице у него было такое тихое, отдохнувшее выражение, какого я давно не видела.
Однажды ночью Рыжий заболел. Просто в один день перестал есть, лежал тихо, смотрел в одну точку. Я испугалась. Разбудила Серёжу в двенадцатом часу.
— Серёж, с ним что-то не то.
Серёжа встал без разговоров. Пощупал котёнка, потрогал нос, заглянул в глаза. Позвонил — не знаю где нашёл — ночному ветеринару. Долго объяснял симптомы. Потом мы поехали — в ночи, на такси, с котом в переноске, которую Серёжа держал на коленях и всю дорогу молчал.
Оказался обычный гастрит — котёнок что-то не то съел. Укол, таблетки, через двое суток уже скакал как ни в чём не бывало. Но я запомнила то лицо Серёжи в машине. Он не был уверен, что всё обойдётся, и переживал — по-настоящему, молча, как умеет только он.
В машине обратно я взяла его за руку. Он не убрал.
— Ты переживал, — сказала я.
— Мало ли.
— Серёж.
— Ну переживал. И что.
Я ничего не ответила. Просто держала его руку до самого дома.
Сын позвонил в январе и первым делом спросил про кота — дочь ему рассказала. Мы говорили с ним целый час, Серёжа показывал Рыжего через телефон, кот орал в камеру, сын смеялся. Потом сын сказал, что собирается приехать на майские, и Серёжа сказал: приезжай, Рыжий ждёт. Сын потом написал мне отдельно: мам, папа нормально? Что-то он добрый какой-то сегодня.
Я написала ему: всё в порядке, это кот.
К весне Рыжий вырос в настоящего кота — здорового, наглого, рыжего до неприличия. Освоил все комнаты, все подоконники, все пуфики и кресла. Выработал твёрдые привычки: спать между нами ночью, провожать Серёжу до двери по утрам, встречать меня вечером в прихожей и орать, пока я не возьму его на руки. На кухне он садился у холодильника и смотрел на него взглядом, исполненным укора, — это значило, что пора ужинать.
— Он тебя ждёт, — говорил мне Серёжа, когда я задерживалась.
— Ты откуда знаешь?
— Сидит у двери с пяти. Сам видел.
Мне было приятно это слышать. Не знаю почему.
Мы стали больше разговаривать. Это само по себе звучит странно — прожить двадцать два года с человеком и вдруг начать с ним разговаривать. Но именно так и вышло. Рыжий давал поводы: что-то натворил, куда-то залез, что-то сказал своим мявканьем, что каждый из нас понимал по-своему — и мы спорили, что именно он имел в виду, и смеялись.
— Он говорит, что ты не дала ему колбасы, — переводил Серёжа.
— Он говорит неправду. Я ему давала.
— Кому верить, Тань?
— Мне, естественно.
— Он смотрит обиженно.
— Пусть смотрит. Колбаса вредная.
Рыжий садился между нами и переводил взгляд с одного на другого, будто следил за разговором. Серёжа чесал его за ухом, я гладила по спине, и кот урчал так громко, что было слышно через всю кухню.
Однажды вечером, уже в марте, мы сидели так втроём на кухне после ужина. Серёжа пил чай, я что-то вязала, Рыжий дремал на подоконнике, разомлев от батареи. За окном шёл мелкий дождь. Тихо было, но по-другому тихо — не пусто, а уютно. Серёжа поставил кружку и посмотрел на меня.
— Таня.
— Что?
— Хорошо нам.
Я подняла глаза. Он смотрел просто, без затей — как смотрят, когда говорят то, что есть, без украшений.
— Хорошо, — согласилась я.
Мы помолчали. Рыжий во сне дёрнул лапой, будто за кем-то гнался.
— Я думала, что мы совсем друг от друга отдалились, — сказала я негромко. — Ты не замечал?
Серёжа немного помолчал.
— Замечал.
— И?
— Не знал, как исправить.
Я снова взялась за вязание. Спицы постукивали ровно, успокоительно.
— А теперь знаешь?
— Теперь знает кот, — серьёзно сказал Серёжа.
Я засмеялась. Он тоже. Рыжий открыл один глаз, посмотрел на нас с подоконника и закрыл снова.
Дочь приехала в апреле — проездом, всего на два дня. Вошла в квартиру, Рыжий немедленно вышел её инспектировать. Долго ходил вокруг, нюхал сапоги, смотрел снизу вверх.
— Принял? — спросила дочь.
— Если сядет на колени, принял, — объяснил Серёжа.
Рыжий через полчаса сел на колени. Дочь гладила его и говорила, что никогда не видела папу с котом, и это очень странно, и очень хорошо одновременно. Потом она помогала мне мыть посуду, а мужчины — Серёжа и Рыжий — остались в зале. Серёжа рассказывал коту что-то вполголоса, и кот слушал.
— Мам, — тихо сказала дочь, — папа счастлив.
— Мы оба, — сказала я.
Она помолчала, вытирая тарелку.
— Это кот так сделал?
— Он нас троих собрал в одну точку, — сказала я, подумав. — И оказалось, что нам хорошо вместе.
Дочь поставила тарелку и обняла меня. Я обняла её в ответ. Из зала донеслось Серёжино: нельзя туда, кому говорю, и следом грохот чего-то упавшего.
— Рыжий! — крикнул Серёжа уже с облегчением.
Мы переглянулись с дочерью и пошли смотреть, что натворил кот.
Серёжа с Рыжим стояли у книжной полки. Кот успел сбросить на пол три книги и теперь сидел с видом полной непричастности. Серёжа стоял над ними с руками в боки. Увидел нас и махнул рукой.
— Только отвернись.
— Он так всегда, — сказала я дочери.
— Вижу, — засмеялась она.
Мы подбирали книги с пола все вместе, и Рыжий ходил среди нас и мешал, и мы то и дело наступали друг другу на ноги, и было шумно, и тесно, и очень хорошо.
Вот такие мы теперь — трое.