Осенью 1945 года жители небольших сибирских городков впервые увидели их — колонны невысоких, худощавых солдат в потрёпанной форме цвета хаки. Они шли молча, ровным строем, глядя прямо перед собой. Ни жалоб. Ни криков. Ни попыток заговорить с конвоем.
Местные выходили к дорогам, останавливались и смотрели. Многие из этих людей за четыре года войны повидали и немецких пленных, и румынских, и итальянских. Но японцы оказались совсем другими. И удивляли они буквально всем.
После разгрома Квантунской армии в августе 1945 года Советский Союз принял около шестисот тысяч японских военнопленных. Их распределили по лагерям от Сибири и Дальнего Востока до Казахстана и Узбекистана — более тридцати лагерных управлений по всей стране.
Первое, что бросалось в глаза советским людям, — это дисциплина.
Немецкие пленные, к которым уже привыкли, вели себя по-разному. Кто-то угрюм и замкнут. Кто-то пытался торговаться, жаловался, качал права. Но японцы — японцы выстраивались сами. Без команды. Без окрика.
Конвоиры поначалу не верили своим глазам. Пленные просыпались до подъёма, аккуратно складывали свои вещи, выстраивались в шеренгу и ждали. Один из охранников, по воспоминаниям, рассказывал товарищам:
«Я ещё чай не допил, а они уже стоят. В ряд. Молча. Как будто на парад собрались».
И это было не показное послушание. Это был образ жизни.
Второе, что поражало, — отношение к работе.
Японских военнопленных направляли на стройки, лесоповалы, шахты, кирпичные заводы. Работа была тяжёлой, условия — суровыми. Сибирские морозы до минус сорока градусов становились настоящим испытанием для людей, выросших в мягком островном климате.
Но жалоб не было.
Японцы работали так, что бригадиры из местных не могли скрыть изумления. Они не просто выполняли норму. Они старались сделать работу хорошо. Качественно. Аккуратно. Кирпичная кладка — ровная, как по линейке. Штукатурка — без единого изъяна. Брёвна — уложены с точностью, какой не добивались и вольнонаёмные рабочие.
В Казахстане, в Караганде, японские пленные строили жилые дома и общественные здания. Часть этих построек стоит до сих пор, и местные жители по сей день называют их «японскими домами». Не потому, что помнят историю. А потому, что качество видно невооружённым глазом — через восемьдесят лет после постройки.
Советские рабочие, трудившиеся рядом, нередко подходили и разглядывали результат. Один каменщик, как рассказывают, покачал головой:
«Им-то зачем стараться? Они же пленные. А кладут — как для себя».
Но в том-то и было дело: для японца не существовало понятия «и так сойдёт». Любая работа — это дело чести.
Третье открытие — чистоплотность.
В лагерных условиях, где горячая вода была роскошью, а мыло выдавалось по крохотному кусочку, японские пленные умудрялись содержать себя в таком порядке, что это вызывало искреннее недоумение.
Они стирали одежду при каждой возможности. Чинили обмундирование, даже когда оно расползалось по швам. Мыли полы в бараках, хотя никто этого не требовал. Устраивали коллективные уборки — сами, без приказа.
Когда наступала зима и вода замерзала, они топили снег и всё равно мылись. Охрана только разводила руками. После немецких пленных, которые далеко не всегда следили за гигиеной в лагерных условиях, контраст был разительным.
А ещё японцы разбивали маленькие садики. Там, где, казалось бы, не могло вырасти ничего — на каменистой почве возле бараков, — они высаживали крошечные растения, выкладывали камни в узоры, делали дорожки. Кусочек порядка посреди хаоса. Кусочек Японии посреди Сибири.
Местные женщины, приносившие иногда хлеб к ограде лагеря, шептались между собой:
«Они что же, и дома так живут? Вот бы наши мужики хоть чуточку так...»
Четвёртое — то, как японцы относились к своим офицерам.
Иерархия в среде японских военнопленных оставалась нерушимой. Рядовой продолжал подчиняться сержанту, сержант — офицеру, даже когда все они спали на одних нарах и ели из одних котлов.
Советскую администрацию это одновременно восхищало и настораживало. С одной стороны, через офицеров можно было управлять целым лагерем — достаточно было передать приказ старшему по званию, и он исполнялся беспрекословно. С другой стороны, эта спаянность делала пленных непроницаемыми. Они решали внутренние конфликты между собой, не вынося их наружу. Жаловаться начальству лагеря считалось позором.
Для советских людей, привыкших к доносам и собраниям, это было необычно. Японцы казались единым организмом — молчаливым и закрытым.
Но было и ещё кое-что, о чём вспоминали реже. Японские пленные пели.
По вечерам из бараков доносились негромкие, протяжные мелодии. Песни на непонятном языке, от которых местным становилось не по себе — не от страха, а от какой-то необъяснимой тоски.
Они пели о доме. О матерях. О рисовых полях. О морском ветре, которого здесь, в сибирской глуши, не было и быть не могло.
И охранники, которым полагалось следить за порядком, иногда просто стояли у двери. И слушали.
Один из них потом скажет:
«Война — она для всех одинаковая. И тоска по дому — тоже».
Репатриация японских военнопленных началась в декабре 1946 года. Основная масса вернулась на родину к 1950 году. Но последние пленные покинули Советский Союз только в 1956 году — после подписания Советско-японской декларации.
Многие из тех, кто вернулся, не любили говорить о годах в плену. Но Россию они запомнили навсегда. А Россия запомнила их.
В Караганде и сегодня стоят «японские дома». В Хабаровске остались построенные ими здания. В десятках городов — от Иркутска до Ташкента — следы их работы пережили и Советский Союз, и тех, кто их строил.
И когда местные жители показывают гостям аккуратную кладку восьмидесятилетней давности, они нередко добавляют с уважением:
«Это японцы строили. Пленные. А строили — как для себя».