Петроград, 30 августа 1918 года. На заводе Михельсона прозвучали выстрелы. Ленин, только что закончивший выступление перед рабочими, упал у автомобиля. Две пули попали в тело председателя Совнаркома.
В тот же день в Петрограде застрелили Урицкого — главу местной ЧК.
Совпадение? Заговор? Для большевиков это уже не имело значения. Маховик ответного насилия закрутился с такой скоростью, что остановить его не удастся ещё несколько лет.
Но был ли красный террор только «ответом»? И правда ли, что белый террор принципиально от него отличался?
Через пять дней после покушения на Ленина, 5 сентября 1918 года, Совнарком издал декрет «О красном терроре». Формулировки были предельно жёсткими: массовые расстрелы, концентрационные лагеря, изоляция «классовых врагов».
Однако на практике террор начался задолго до декрета. ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия — была создана ещё 20 декабря 1917 года. И уже с первых месяцев своего существования получила право на внесудебные расправы.
Дзержинский, возглавивший ВЧК, видел в ней инструмент революционной справедливости. А вот те, кто попадал в подвалы чрезвычайных комиссий, видели совсем другое.
У красного террора была характерная черта, которая принципиально отличала его от белого. Он имел идеологическое обоснование. Не просто набор карательных мер — а систему, встроенную в государственную машину.
Враг определялся по классовому признаку. Бывший офицер, священник, купец, помещик — принадлежность к «эксплуататорским классам» сама по себе становилась обвинением.
Лацис, один из руководителей ВЧК, сформулировал это с пугающей прямотой. Не нужно искать доказательства того, что обвиняемый действовал против советской власти. Достаточно выяснить, к какому классу он принадлежит, какое у него образование и происхождение. Эти вопросы, по его мнению, и должны были решать судьбу человека.
Государственный аппарат, декреты, структура ЧК с её региональными отделениями — всё это придавало красному террору организованный, системный характер. Террор стал не отклонением от нормы, а самой нормой нового государства.
Белый террор выглядел иначе. Не потому, что был мягче. А потому, что у него не было единого центра.
Колчак в Сибири, Деникин на юге, различные атаманы и военачальники — каждый вёл свою войну. Единой идеологии, единого карательного аппарата, единой системы у белых не сложилось.
Но жестокость от этого не уменьшилась. После мятежа Чехословацкого корпуса летом 1918 года в Поволжье и Сибири начались массовые расправы над сочувствующими большевикам. Когда в ноябре 1918 года Колчак совершил переворот в Омске, репрессии усилились.
Белые расстреливали пленных красноармейцев, подавляли крестьянские восстания, устраивали еврейские погромы. Последнее стало одной из самых страшных страниц Гражданской войны, особенно на территории Украины.
Одни историки подчёркивают, что белый террор был скорее стихийным, а не организованным сверху. Другие указывают: приказы о расстрелах пленных исходили от командования, а значит, говорить о полной стихийности нельзя.
Так в чём же ключевые различия?
Красный террор опирался на идеологию. Классовый враг подлежал уничтожению не за конкретные действия, а за происхождение. ВЧК с сетью региональных отделений обеспечивала исполнение по всей стране. Декрет от 5 сентября 1918 года фактически узаконил массовое насилие.
Белый террор не имел подобной идеологической базы. Белое движение объединяло монархистов, либералов, эсеров, казаков — людей с совершенно разными взглядами. Общей программы террора у них не было. Но отсутствие системы не означало отсутствия жертв.
По различным оценкам историков, жертвами красного террора в период 1918–1921 годов стали от 50 до 200 тысяч человек. Жертвы белого террора оцениваются в диапазоне от 20 тысяч до более чем 100 тысяч.
Эти цифры остаются предметом научных дискуссий, и консенсуса в науке нет. Разброс оценок объясняется неполнотой источников, разными методологиями подсчёта и политизированностью темы.
Обе стороны Гражданской войны прибегали к террору. Обе стороны считали своё насилие оправданным и необходимым. Обе стороны оставили за собой тысячи и тысячи жертв.
Но между ними было принципиальное различие. Красный террор победил — и превратился в государственную систему, которая пережила Гражданскую войну на десятилетия. Белый террор проиграл — и остался страшным, но всё же эпизодом.
Историк не имеет права ставить знак равенства между ними. Но и не имеет права закрывать глаза ни на одну из сторон.
Как вы считаете — корректно ли вообще сравнивать красный и белый террор? Или это явления настолько разной природы, что сравнение лишь запутывает?