Тысячу раз я слышала от мамы: не смей смешивать семью и работу. Мама работала учительницей, папа водителем автобуса, и они никогда не лезли в чужие кошельки. Но чтобы моя свекровь пошла в мою бухгалтерию с поддельной доверенностью – такого я даже в самом страшном сне не видела. Хотя, наверное, должна была. Потому что Галина Петровна всегда умела находить лазейки.
Тот день начался обычно. Я вернулась с работы в половине девятого вечера, скинула туфли в прихожей и прошла на кухню. Олег сидел в кресле перед телевизором. В том самом кресле, которое я подарила ему на сорокалетие – кожаное, удобное, с подголовником. Он вжал голову в плечи, как черепаха, которая решила, что если не видит слона, то и слона нет. Я тогда не придала этому значения. Мало ли, устал человек.
На плите стояла кастрюля с остывшим супом. Я включила плиту, чтобы разогреть, и тут в дверь позвонили.
Не спросив «кто там», Олег подскочил и пошел открывать. Это было странно – обычно он дрых в кресле до полуночи. Я выглянула из-за угла. На пороге стояла Галина Петровна, а за её спиной маячил мужчина в дешевом костюме с застиранным портфелем.
– Ирочка, ты дома? – пропела свекровь. – А мы к тебе с хорошей новостью.
Я вытерла руки о полотенце и вышла в коридор.
– Здравствуйте, Галина Петровна. Что-то случилось?
– Случилось, случилось, – она прошла в гостиную, не разуваясь, и уселась на диван. Мужчина робко пристроился рядом. – Это Виктор Семёнович, риелтор. Лучший в городе.
– Агент по недвижимости, – поправил мужчина и зачем-то достал блокнот.
Я перевела взгляд на Олега. Он стоял у окна, смотрел в пол и теребил край своей футболки. Я поняла: они говорили об этом без меня. Ночью. На кухне. Пока я спала.
– Ира, – начала Галина Петровна, и голос её стал вкрадчивым, как у кошки, которая увидела сметану. – Я тут случайно заглянула в твою бухгалтерию. Знаешь, есть такая бумажка – ведомость по зарплате. И знаешь, что я там увидела?
Я промолчала. Я уже догадывалась.
– Четыреста пятьдесят тысяч, – выдохнула свекровь с таким благоговением, будто назвала сумму государственного долга. – Четыреста пятьдесят тысяч рублей в месяц, Ира. Ты тянешь четыреста пятьдесят. А мой сын – семьдесят. Ты поняла? Ты главная в этой семье. А значит, и отвечать должна.
– За что отвечать? – спросила я спокойно. Хотя внутри всё кипело.
– За меня, – свекровь сложила руки на груди. – Я присмотрела двушку на Ленина. Тридцать восемь квадратов, пятый этаж, лифт. Один миллион двести тысяч. Покупаешь мне. Завтра поедем смотреть.
Тишина была такой плотной, что я слышала, как тикают часы на стене. Олег не проронил ни слова. Он даже не вздохнул.
– Галина Петровна, – сказала я медленно, – вы понимаете, что говорите? У нас есть ипотека. У нас дочь учится на подготовительных курсах. У нас…
– У тебя есть четыреста пятьдесят, – перебила свекровь. – Олег говорит, ты откладываешь по двести в месяц. Значит, через полгода у тебя будет миллион двести. А я жить хочу по-человечески, пока ноги носят. Или ты не считаешь меня за мать?
Я посмотрела на Олега. Он поднял глаза, и я увидела в них страх. Не перед матерью – перед правдой. Потому что правда была простой: последние десять лет я тащила эту семью на себе. Ипотека – моя. Ремонт – мой. Путёвки на море – мои. Олег работал на полставки в какой-то конторе, приносил семьдесят тысяч и считал себя добытчиком.
– Я подумаю, – сказала я.
Свекровь просияла.
– Вот и умница. Виктор Семёнович, вы покажите Ирочке фотографии, а я чайку поставлю.
Она ушла на кухню. Риелтор залепетал про метраж и планировку. А я смотрела на Олега. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но я остановила его жестом.
– Потом, – прошептала я. – Всё потом.
В тот вечер я пила чай со свекровью, смотрела фотографии двушки на Ленина и улыбалась. А в голове уже созревало решение. Оно пришло не вдруг – оно копилось годами. Каждый раз, когда Галина Петровна называла меня «чужой». Каждый раз, когда Олег молчал, пока мать унижала меня. Каждый раз, когда я плакала в ванной, чтобы никто не слышал.
Я сказала «да» не потому, что согласилась. Я сказала «да», потому что решила закончить эту игру.
На следующее утро Олег не пошел на работу. Он сидел на кухне, пил растворимый кофе и ждал, когда я проснусь. Я вышла в халате, села напротив и достала из папки документ, который приготовила ещё полгода назад. На всякий случай. Женская интуиция никогда не подводила.
– Что это? – спросил он, не глядя на бумагу.
– Дарственная, – сказала я. – На нашу дочь. На всё, что у тебя есть.
Олег побледнел.
– Что значит «всё, что у меня есть»? У меня ничего нет.
– Есть, – я развернула лист. – Квартира на Строителей – она записана на тебя. Машина «Логан» – тоже. Дача отца – твоя по наследству. Гараж. И ещё полтора миллиона на счету, который открыла твоя мать на твоё имя. Я всё знаю, Олег. Я финансист, забыл?
Он схватился за голову.
– Откуда ты… Это мамины деньги, она копила на похороны.
– Она копила, чтобы шантажировать меня. – Я положила ручку перед ним. – Подпишешь – и я покупаю твоей матери квартиру на Ленина. Не подпишешь – я завтра подаю на развод и делю всё пополам. Включая ту квартиру, которую мы сейчас снимаем в ипотеку. А ипотека, кстати, оформлена на меня. Так что ты останешься с мамой в хрущевке.
Олег смотрел на меня, как на чужую. Может быть, впервые за пятнадцать лет брака он видел меня настоящую. Не ту жену, которая улыбается его друзьям, не ту невестку, которая терпит его мать. А ту, которая считает деньги и принимает решения.
– Ты не можешь так поступить, – прошептал он.
– Могу. И поступлю. Но я даю тебе выбор.
– А Катя? – спросил он. Дочь. Наша шестнадцатилетняя Катя.
– Катя поедет со мной. Если ты подпишешь дарственную, квартира будет её. И я останусь в ней жить. Если нет – я увожу дочь, а квартиру продаю.
Олег взял ручку. Рука дрожала. Он смотрел на бумагу, потом на меня, потом снова на бумагу.
– Ты монстр, – сказал он тихо.
– Я та, кто кормит эту семью пятнадцать лет. – Я встала. – Твоя мать права. Я зарабатываю четыреста пятьдесят. И я устала быть доброй.
Он подписал. Молча, не читая. А я спрятала лист в сейф и пошла одеваться. Сегодня должна была приехать Галина Петровна с риелтором – смотреть квартиру на Ленина. Я сказала, что согласна. И теперь мне предстояло сыграть свою роль.
Когда свекровь пришла, я уже накрыла стол. Пирог с яблоками, который сама испекла, хороший чай, нарезанный лимон. Галина Петровна была в новом платье, надушенная, с завивкой.
– Ну что, Ирочка, – сказала она, усаживаясь на моё любимое место. – Деньги перевела?
– В пятницу, – ответила я. – Как договаривались.
– Ах какая умница! – свекровь даже прослезилась. – А то я думала, ты начнешь спорить, выгонять меня…
– Зачем же спорить, Галина Петровна, – я улыбнулась той улыбкой, которая ничего не значит. – Вы правы. Я зарабатываю. Я должна заботиться о старших. Но у меня будет одно условие.
– Какое? – она насторожилась.
– Вы переедете в новую квартиру. А эту, старую, на улице Лермонтова, отдадите Олегу. Он будет там жить.
– Зачем Олегу моя хрущевка? У него же есть квартира.
– Нет, – сказала я спокойно. – У него ничего нет. Всё теперь принадлежит Кате. Даже дача. Я позаботилась об этом.
Галина Петровна вскочила.
– Что значит «принадлежит Кате»? Это моя дача! Её мой покойный муж строил!
– Ваш покойный муж завещал её Олегу. А Олег переписал на дочь. Добровольно, между прочим.
Я пододвинула к ней копию дарственной. Свекровь схватила бумагу, прочитала, и лицо её пошло красными пятнами.
– Ты… ты обвела его вокруг пальца!
– Я дала ему выбор. Так же, как вы дали мне выбор, когда я лежала в роддоме после кесарева, а вы уговорили Олега уехать на рыбалку.
Тут я сказала то, что молчала пятнадцать лет.
– Помните? Я родила Катю, у меня было внутреннее кровотечение, меня везли на каталке в реанимацию. А вы сказали Олегу: «Нечего тебе там делать, сама родит, не барыня». И он уехал. С вашими братьями. На три дня.
Галина Петровна замерла.
– Откуда ты знаешь?
– Медсестра рассказала. Она ваша соседка. Слышала, как вы по телефону командовали.
Тишина. Олег, который всё это время стоял в коридоре, шагнул в комнату.
– Мам, это правда? – спросил он хрипло.
Свекровь молчала. Она смотрела в окно, и в этом молчании было всё: и стыд, и злоба, и страх.
– Правда, – сказала я за неё. – И теперь, Галина Петровна, вы получите квартиру. Но запомните: вы её получите не потому, что вы мать. А потому что я хочу, чтобы вы убрались из моей жизни. Навсегда.
В четверг, за день до перевода денег, в дверь позвонили. На этот раз звонок был резкий, требовательный. Олег открыл – и на пороге стоял человек, которого я не видела семь лет.
Дмитрий. Сын Галины Петровны от первого брака. Его лицо осунулось, в волосах появилась седина, но глаза остались те же – серые, цепкие, внимательные.
– Здравствуй, брат, – сказал он Олегу и, не дожидаясь приглашения, вошел в прихожую.
Я вышла из спальни. Дмитрий посмотрел на меня, потом на Галину Петровну, которая сидела на кухне с чашкой чая.
– Значит, правду мне соседка сказала, – проговорил он. – Ты, Ирка, решила квартиру мамаше купить?
– Решила, – ответила я.
– Дура, – выдохнул Дмитрий. – Ты хоть знаешь, что она тогда в роддоме устроила? Это не только рыбалка была. Она Олегу твои анализы подсунула, сказала, что ребенок не от него. Что ты гуляла. Он из-за этого и уехал – от греха подальше.
Я повернулась к Олегу.
– Ты знал про анализы?
Олег молчал. Он сжался в кресле, и я снова увидела ту же черепаху. Только теперь я поняла: он не просто боится. Он давно знает правду. И молчит.
– Знал, – прошептал он. – Мама показала мне бумажку. Я тогда поверил. А потом, когда Катя подросла и стала похожа на меня… я понял, что это была ложь. Но было уже поздно. Я уже всё тебе простил, и ты меня простила. Зачем ворошить?
– Зачем ворошить? – я рассмеялась. Это был горький, страшный смех. – Олег, ты пятнадцать лет знал, что твоя мать пыталась разрушить нашу семью, и молчал? Ты пил чай с этой женщиной, целовал её в щеку, называл мамой, а она…
– А она что? – вдруг подала голос Галина Петровна. – Она спасла тебя от разбитого корыта, Ира. Если бы ты вышла замуж за того инженера, ты бы сейчас жила в общаге. А так – ты имеешь мужа, дочь, квартиру. Я тебе, можно сказать, жизнь устроила.
– Жизнь? – я подошла к ней вплотную. – Ты сделала из меня корову дойную. Ты каждую субботу приходила с проверкой, чисто ли у меня в холодильнике. Ты называла меня чужой, бедной, жадной. Ты запрещала Олегу помогать мне по дому, потому что «это не мужское дело». Ты… – голос сорвался.
Дмитрий положил руку мне на плечо.
– Хватит, Ир. Я пришел не для этого. Я пришел сказать: не давай ей ни копейки. Она должна получить по заслугам.
– А ты кто такой, чтобы судить? – закричала свекровь. – Ты семь лет не звонил, мать забыл!
– А ты меня выгнала, когда я сказал, что женюсь на Насте, – ответил Дмитрий. – Помнишь? Ты кричала, что Настя – шлюха, что она тебе не ровня. А потом оказалось, что ты просто боялась, что она расскажет правду.
– Какую правду? – спросила я.
– Ту, что Настя – её дочь. От того мужика, с которым она изменяла моему отцу.
Галина Петровна побелела как полотно.
– Молчи, – прошипела она.
– Нет, мама. Хватит врать. – Дмитрий повернулся ко мне. – Ир, ты знаешь Настю. Ту самую, которую твоя свекровь прочила в невесты Олегу. Настя – моя сводная сестра. И твоя свекровь пятнадцать лет делала всё, чтобы Настя не приближалась к этой семье. Потому что Настя – живое напоминание о её позоре.
Я села. Всё, что я знала об этой семье, рассыпалось на куски.
– Зачем ты пришел? – спросила я.
– Чтобы ты не совершила ошибку. – Дмитрий вытащил из кармана флешку. – Здесь все чеки. Все переводы. Все. Сумма – два миллиона семьсот тысяч. Это то, что ты потратила на мать за эти годы. Плюс её счета, о которых она молчит. У неё есть деньги. Ей не нужна твоя квартира. Ей нужна власть над тобой.
Я взяла флешку. Олег поднял голову.
– Мам, это правда?
Свекровь заплакала. Впервые я видела её слёзы – не притворные, не крокодиловы, а настоящие. Но мне уже было всё равно.
– В пятницу я переведу деньги, – сказала я. – Не для неё. Для себя. Чтобы закрыть эту тему и жить дальше.
– Ты с ума сошла, – выдохнул Дмитрий.
– Возможно. Но это моё решение.
Глава четвёртая. Вскрытая правда
В пятницу утром я поехала в банк. Перевела один миллион двести тысяч на счёт Галины Петровны. Сделала это без сожаления. Как будто заплатила за билет в один конец – из их семьи.
Но когда я вернулась домой, меня ждал сюрприз. В гостиной сидела женщина, которую я не видела много лет. Настя. Та самая Настя, которую свекровь когда-то называла «удобной невесткой».
Она изменилась. Вместо тихой скромницы передо мной сидел уверенный человек в дорогом костюме. На столе лежали документы, удостоверение адвоката.
– Здравствуй, Ира, – сказала Настя. – Дима позвонил мне вчера. Сказал, что ты перевела деньги. Я решила вмешаться.
– Поздно, – ответила я. – Деньги уже ушли.
– Не поздно, – Настя подвинула ко мне бумагу. – Это иск о признании сделки недействительной. Ты перевела деньги под давлением. У тебя есть свидетель – я. И Дмитрий. И, если понадобится, твоя бухгалтерша, которая подтвердит, что Галина Петровна получила доступ к твоим данным незаконно.
Я посмотрела на бумагу. Потом на Настю.
– Зачем тебе это? Ты же её дочь.
Настя усмехнулась. Жестко, безрадостно.
– Я её дочь, которую она бросила в роддоме. Моя бабушка вырастила меня. Галина Петровна появилась в моей жизни, когда мне было двадцать. И то только потому, что ей понадобилась печень для пересадки. У неё обнаружили болезнь, но я не подошла. С тех пор она меня не вспоминала.
– Но зачем ты тогда соглашалась выйти за Олега?
– Затем, что она пообещала мне квартиру. – Настя вздохнула. – Я была молодая, глупая, без денег. Думала, что хоть так получу своё. А потом встретила Диму. И поняла, что не хочу иметь ничего общего с этой семьёй.
Я смотрела на неё и видела себя. Такую же уставшую, такую же обманутую.
– А сейчас ты чего хочешь?
– Помочь тебе. – Настя достала из папки ещё один документ. – Твоя свекровь уже подала заявку на покупку квартиры. Но я нашла информацию, что она собирается не жить там, а продать. Ей нужны деньги на операцию. Не себе – своей сестре. Тамара. Инвалид с детства. Живёт в интернате под Вологдой. Галина Петровна скрывала это двадцать лет.
– Какую операцию?
– Пересадка почки. Тамаре осталось жить полгода, если не сделать. Операция стоит пять миллионов. У Галины Петровны есть два миллиона своих. Плюс твой миллион двести – почти три и два. Не хватает ещё двух миллионов. Она рассчитывала продать квартиру на Ленина за три миллиона, но она стоит полтора, не больше. Она не разобралась в ценах.
– И поэтому она просила квартиру в центре?
– Да. Она думала, что квартира на Ленина стоит дорого. Её обманул тот риелтор. Виктор Семёнович – мошенник. Он сказал ей, что сможет продать двушку за три миллиона. На деле – ни за что.
Я закрыла лицо руками. История становилась всё грязнее и запутаннее.
– Что мне делать?
– Ничего, – ответила Настя. – Ты уже сделала. Пусть теперь Олег решает. Это его мать. Его тётя. Его семья.
В этот момент в дверь позвонили. Я открыла – на пороге стоял Олег. Он был бледен, растерян, в руках держал телефон.
– Ира, – сказал он. – Мама в больнице. Сердце.
Галина Петровна лежала в кардиологии. Я приехала туда через час, после того как Олег умчался на такси. Настя поехала со мной – она сказала, что хочет видеть «мать» перед смертью, если дело дойдёт до этого.
В палате было душно. Свекровь лежала на койке, бледная, с капельницей. Рядом сидел Дмитрий и держал её за руку. Олег стоял у окна и смотрел в стену.
– Пришли, – прошептала Галина Петровна, увидев меня. – Деньги забрать хочешь?
– Нет, – сказала я. – Я пришла поговорить.
– О чем?
– О Тамаре.
Свекровь закрыла глаза. Я увидела, как по её щеке скатилась слеза.
– Откуда ты знаешь?
– Настя рассказала.
– Настя… – Галина Петровна открыла глаза и посмотрела на свою дочь, которая стояла в дверях. – Ты всё ей рассказала?
– Всё, – ответила Настя. – Включая то, что ты мне звонила вчера и просила занять два миллиона. На операцию. А когда я отказалась, ты назвала меня предательницей.
– Ты и есть предательница, – выдохнула свекровь. – Я тебя родила, кровью своей…
– Ты меня бросила, – перебила Настя. – И не смей сейчас говорить про кровь.
Я вмешалась:
– Хватит. Галина Петровна, я не буду забирать деньги. Они ваши. Но я хочу знать правду. Всю.
Свекровь помолчала. Потом начала говорить. Голос её был тихим, ломким – я никогда не слышала её такой.
– Тамара – моя сестра. Мы росли в деревне. Она упала с сеновала в двенадцать лет, повредила позвоночник. С тех пор не ходит. Наша мать умерла рано, я ухаживала за Тамарой. А потом вышла замуж, родила Диму. Потом развелась, родила Настю. А потом встретила отца Олега. Я думала, что началась новая жизнь. Но Тамара всегда была обузой. Я отдала её в интернат. И забыла. На двадцать лет.
– А теперь вспомнили? – спросила я.
– Ей позвонили оттуда. Сказали, что нужна операция, иначе она умрёт. Я поехала, увидела её… и поняла, что не могу. Не могу смотреть, как она умирает. Это моя вина. Я её бросила. И теперь я хочу спасти.
– Поэтому вы потребовали у меня квартиру?
– Поэтому. – Свекровь заплакала в голос. – Я не знала, как иначе. У меня нет столько денег. Я думала, что квартира на Ленина стоит дорого. Тот агент сказал… Я поверила. А теперь ничего не получится. Тамара умрёт. А я умру вместе с ней.
Олег шагнул к матери.
– Мам, почему ты не сказала? Почему ты врала всё это время?
– Потому что стыдно, – прошептала она. – Стыдно, что я бросила сестру. Стыдно, что я требовала деньги у невестки. Стыдно, что я лгала про анализы, про рыбалку, про всё. Я плохая мать, плохая сестра, плохой человек. Я знаю.
В палате наступила тишина. Я смотрела на эту женщину – врага, мучителя, манипулятора – и видела перед собой просто старуху, которая боится смерти и чувства вины.
– Я помогу, – сказала я.
Все повернулись ко мне.
– Что? – не понял Олег.
– Я помогу Тамаре. Не квартиру, а операцию. У меня есть накопления. Два миллиона. Этого хватит, чтобы покрыть недостающую сумму.
– Ира, – начала Настя, – ты не обязана.
– Я знаю. – Я посмотрела на свекровь. – Но я делаю это не ради неё. Я делаю это ради Тамары. Она не виновата.
Галина Петровна заплакала ещё сильнее. Олег обнял меня впервые за много месяцев. Дмитрий вышел в коридор, чтобы позвонить в интернат. А Настя подошла ко мне и прошептала:
– Ты сильнее, чем я думала.
– Нет, – ответила я. – Просто устала ненавидеть.
Операцию назначили на вторник. Я перевела деньги в понедельник. Два миллиона – все мои сбережения. Настя помогла оформить документы, чтобы Галина Петровна не могла использовать эти деньги ни на что другое. Умная девочка.
Во вторник вечером мне позвонил Дмитрий. Сказал, что операция прошла успешно. Тамара в реанимации, но врачи дают хорошие прогнозы.
– Ира, – сказал он. – Мать хочет с тобой поговорить.
– Не сейчас, – ответила я. – Может быть, потом.
Я положила трубку и посмотрела на Олега. Он сидел на кухне, пил чай. Пустой, отстранённый.
– Олег, – сказала я. – Нам нужно поговорить.
– О чем?
– О нас.
Он поставил чашку.
– Что «о нас»? Ты спасла мою тётю. Ты купила маме квартиру. Ты сделала всё, что могла. Мы можем жить дальше.
– Нет, – сказала я. – Не можем.
Он поднял голову.
– Что значит «не можем»?
– Я устала, Олег. Пятнадцать лет я тащила эту семью. Я платила за всё. Я терпела твою мать. Я закрывала глаза на твоё молчание. А теперь я хочу пожить для себя.
Олег побледнел.
– Ты уходишь?
– Я не знаю. – Я села напротив. – Но я знаю, что больше не могу так. Ты ни разу не заступился за меня. Ни разу. Когда мать назвала меня чужой – ты молчал. Когда она потребовала квартиру – ты молчал. Когда выяснилось, что она подделала анализы – ты молчал. Что с тобой, Олег?
Он долго молчал. Потом сказал тихо:
– Я боюсь её. С детства. Она всегда всё решала за меня. Куда поступать, на ком жениться, где работать. Я не умею быть мужчиной. Я не умею защищать. Я просто… существую.
– А я?
– А ты – моя опора. – Он посмотрел мне в глаза. – Ты сильнее меня. Всегда была. И я привык, что ты всё решишь. Прости.
– Прощения мало, – сказала я. – Нужны действия.
– Какие?
– Для начала – скажи матери, что ты больше не её сын. Не насовсем. Но пока она не научится уважать меня – и себя – ты не будешь с ней общаться.
Олег вздохнул.
– Хорошо. Я скажу.
– И ещё. – Я достала из сейфа дарственную. – Я отдаю это Кате. Квартира, дача, машина – всё будет на неё. Ты не против?
– Нет. Она наша дочь.
– Тогда подпиши.
Он подписал. Без сомнений. Впервые за вечер я увидела в его глазах что-то похожее на решимость.
В дверь позвонили. Я открыла – на пороге стояла Галина Петровна. Выходившая из больницы, с синяками от капельниц, но живая.
– Ира, – сказала она. – Я пришла просить прощения.
Я посторонилась, пропуская её. Она прошла на кухню, села на то же место, где сидела всегда. Олег напрягся.
– Мам, – начал он.
– Помолчи, – остановила его свекровь. – Я не к тебе пришла.
Она повернулась ко мне.
– Ира, я была неправа. Во всём. Я унижала тебя, потому что завидовала. Ты умная, красивая, успешная. А я всю жизнь была нищей, одинокой, злой. Я хотела, чтобы ты чувствовала себя так же плохо, как я. Прости меня, если сможешь.
– Не смогу, – ответила я. – Не сейчас. Может быть, через год. Или через десять лет. Но не сейчас.
– Я понимаю. – Свекровь встала. – Я переезжаю в ту квартиру, на Ленина. Её уже оформили. Я буду жить там одна. И я обещаю: я не буду лезть в вашу жизнь. Никогда.
Она ушла. Мы остались втроём – я, Олег и наша тишина.
Прошло полгода.
Я сидела на кухне в Мюнхене. За окном шёл снег – крупный, белый, непохожий на наш. Рядом на стуле лежал контракт, который я подписала три месяца назад. Немецкая компания, должность финансового директора, зарплата в три раза выше прежней.
Катя прилетала на каникулы. Она сидела напротив, ела мой пирог с яблоками и рассказывала про институт.
– Мам, а папа звонил?
– Звонил. Говорит, что устроился на новую работу.
– На какую?
– Оператор на заправке. – Я улыбнулась. – Сказал, что впервые в жизни ему нравится. Никакой ответственности, никакого начальства.
Катя засмеялась.
– А бабушка?
– Бабушка… – Я помолчала. – Бабушка убирает в чужой квартире. Подрабатывает. Её сестра, Тамара, живёт теперь у Дмитрия. Он перевёз её в город, снял квартиру с пандусом.
– А Настя?
– Настя выходит замуж.
– За кого?
– За Дмитрия.
Катя поперхнулась чаем.
– Что? Они же брат и сестра?
– Сводные. По матери. У них нет общих родителей. Дмитрий – сын первого мужа Галины Петровны. Настя – дочь любовника. Они не родственники. Так что всё законно.
– И бабушка как?
– Бабушка в шоке. Но приняла. Говорит, лучше так, чем никто.
Катя покачала головой.
– Странная у нас семья, мам.
– Нормальная, – ответила я. – Просто мы все слишком долго врали. Сейчас врать перестали. И стало легче.
Я посмотрела на телефон. Там было сообщение от Олега: «Ир, приезжай. Я скучаю». Я не ответила. Я вообще перестала отвечать на его сообщения. Не потому что злилась. Просто поняла: мы с ним разные. Ему нужна мать, которая всё решит. А мне нужен мужчина, который будет рядом. Не за спиной, не в кресле-черепахе, а рядом.
Я доела пирог, вымыла посуду и села писать заявление на гражданство. Катя спросила:
– Останешься здесь?
– Наверное.
– А как же папа?
– Папа останется там. Мы будем общаться. Но жить вместе больше не будем.
Катя вздохнула.
– Ты сильная, мам.
– Нет, – сказала я. – Просто устала быть слабой.
В дверь позвонили. Я открыла – на пороге стояла женщина с цветами. Соседка, фрау Шмидт. Она улыбнулась и протянула букет.
– Фрау Ирина, поздравляю с повышением.
Я взяла цветы. Запах пирога смешался с запахом хвои. За окном падал снег, и мне вдруг стало спокойно. Впервые за много лет.
Они хотели, чтобы я купила им дом. А я купила себе свободу. И знаете что? Это дешевле. И дороже одновременно.