Редакция журнала не пропагандирует табак, алкоголь, наркотики и насилие, не всегда разделяет увлечения героев и призывает читателей к здоровому образу жизни.
Воскресная ночь, осенний Тбилиси. Я набрёл на рок-бар ‘Nowhere’ [1]: чёрные стены, тяжёлая музыка на виниле, беззвучный концерт на проекторе, американский бильярд, череп бизона. Я сел за стойку и заказал лагер. Славянской наружности бармен говорил по-русски. В Грузии вообще было много русских: шёл четвёртый год с начала войны. Через стул от меня сидел молодой грузин, они с барменом о чём-то трепались на приятельской ноте. В зале допивала пиво ещё пара человек. Час был поздний.
[1] «Нигде» (англ.).
Я выпил бокал, скрутил папиросу, вышел на улицу, покурил, вернулся в бар. Заметив, что мой бокал пуст, бармен спросил:
— Повторить?
Я кивнул на холодильник за его спиной и сказал:
— А что там за пиво?
За стеклом виднелись зелёные бутылки с простыми этикетками, на которых был только мелкий текст. Никакого изысканно отрисованного названия, вообще ничего — просто аккуратные этикетки с текстом.
— О, это хорошее пиво, — сказал грузин, что сидел через стул от меня.
— Да, хорошее, — подтвердил бармен и озвучил его незапоминаемую марку.
— Я бы отведал, — сказал я.
Бармен достал одну бутылку, открыл её и поставил передо мной вместе с бокалом. Я налил пива. Отпил. Сказал бармену и грузину:
— Действительно хорошее пиво.
Они покивали.
— Одно из моих любимых, — сказал грузин.
Сам он пил какой-то коктейль — далеко не первый, судя по его развязной психофизике. Бармен куда-то отошёл. Грузин некоторое время смотрел на меня. Потом спросил:
— Россия?
— Санкт-Петербург, — сказал я.
За неделю пребывания в Тбилиси я обратил внимание: узнав, что я русский, грузины в большинстве теряют ко мне интерес. Но в этот раз было не так.
— О, — сказал грузин, — я люблю Петербург.
— Был там?
— Да, лет десять назад.
— Долго?
— Пару недель, под Новый год. Ох, что мы творили на Думской…
Грузин выглядел крепким. На вид ему было за тридцать. Он был одет в чёрные рубашку и жилетку. Широкоскулое лицо обрамляла густая тёмная борода.
Бармен вернулся за стойку. Они с грузином обменялись микровзглядами. Грузин снова повернулся ко мне и сказал, указывая рукой на стул между нами:
— Сядь тут.
Он был по-пьяному напорист, даже груб. Я бы закрыл глаза на его интонацию, если бы он добавил волшебное слово. Я уже собирался ответить, что мне хорошо и там, где я сижу, как грузин, будто прочитав мои мысли, улыбнулся и добавил:
— Пожалуйста.
За дружелюбием его улыбки что-то скрывалось. Я посмотрел на бармена. Он был спокоен. Я встал, подвинул свои курительные принадлежности и пиво вдоль по стойке и сел рядом с грузином. Он поднял бокал, мы чокнулись и выпили. Я протянул ему руку и представился:
— Сергей.
— О, надо же! — воскликнул он, пожимая мне руку долгим пожатием. — А я Серго.
Он поставил ударение на первый слог. Я протянул руку бармену. Он пожал её и представился Максимом. У него была короткая стрижка и тяжёлые серьги в ушах, он был одет в чёрную футболку с белым принтом, руки его обвивали татуировки, среди прочих — колючая проволока вокруг запястья.
Я сказал Серго:
— Ты очень хорошо говоришь по-русски.
— Ещё бы, — довольно ухмыльнулся Серго, — я учился в русской школе.
— Приятно слышать, — сказал я. — Здесь мой русский язык теперь далеко не всем нравится.
— Значит, у них есть на то основания, — сказал Серго.
— Выходит, есть, — согласился я.
Это было правдой. Гостеприимство по отношению к русским снизилось в Грузии с привычных ста двадцати процентов где-то так до семидесяти трёх: конечно, ты получишь горячую еду, и я тебе даже, может быть, улыбнусь, но ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь... Особенно это было выражено там, где работала молодёжь. Один парень за стойкой пиццерии сам поприветствовал меня по-русски, но, когда я попытался сделать заказ на моём языке, он сделал вид, что не понимает, и сказал мне: ‘We speak English here, friend’ [2].
[2] «Здесь мы говорим по-английски, приятель» (англ.).
В другом месте, где подают семь маленьких грибных хинкали в остром сливочном соусе, и это лучшее, что ты ел в последнее время, официанты приветливы. Но на третье посещение ты замечаешь в интерьере стикеры, на которых изображены карта Грузии с двумя красными зонами и надпись: ‘20 % of Georgia is occupied by Russia’ [3]. Заканчиваешь обед, думая об этом. Значит, ты оккупант. Одни здесь будут угодливо служить твоей воле, другие — презирать и хитростью пытаться низвергнуть. Что ж.
[3] «20 % Грузии оккупировано Россией» (англ.).
У здания правительства Грузии каждый вечер протест, уже триста вечеров — с тех пор, как у власти партия «Грузинская мечта». Протестующие считают её пророссийской. Они не хотят в Россию, они хотят в ЕС. Подходишь к этому протесту и видишь: ребята стоят с плакатами, болтают, пьют кофе, смеются, катаются на самокатах. А неподалёку полицейские в лёгкой форме глазеют в смартфоны. Эти же полицейские каждый вечер перекрывают автомобильное движение, чтобы протестующие, чего доброго, не пострадали. Сказка. А потом иностранцы говорят: что же вы, русские, на протесты не ходите? Ведь там, похоже, можно неплохо провести время.
Через пару дней, впрочем, на протесте кое-что изменится. Протестующие соберут у здания правительства сцену с колонками и пообещают мирное свержение власти. А потом полезут через забор и станут мирно бить сотрудников безопасности ногами в лица. В тот вечер центр Тбилиси разгромят протестующие и полиция. Ты увидишь в новостях этот сюрреалистический кадр: ряды полицейских со щитами и дубинками, а над ними висит огромная неоновая вывеска-хинкалина.
В это время ты будешь на другом берегу Куры ужинать в том заведении, где ты оккупант. У тебя слегка защиплет глаза, и ты подумаешь, что тебе нужно больше спать. Подойдёт официант и скажет что-то наподобие: «Виноват, гер майор, но вам лучше уйти с веранды, поскольку ветер доносит с другого берега реки слезоточивый газ».
С утра твои глаза будет резать, тебе понадобится аптека. Ты найдёшь её у станции «Марджанишвили», похожую на комиссионный магазин. Тебе продадут глазную мазь российского производства. Станет получше. Тогда сможешь разглядеть на городской стене нанесённую чёрным баллончиком надпись: ‘Russians are not welcome, no matter good, bad or ugly’ [4].
[4] «Русским здесь не рады, неважно, хорошим, плохим или уродливым» (англ.).
— Долго ты в Тбилиси? — спросил меня Серго.
— С неделю.
— Нравится?
— Очень. Я шесть лет никуда не выезжал, были дела. Грузия прекрасна.
— Прекрасна, — задумчиво повторил Серго и поднял бокал.
Мы чокнулись и выпили. Серго положил мне руку на плечо — дальнее от него. То есть обнял меня. Это было неожиданно. У меня был выбор: попросить Серго убрать руку или обнять его в ответ. Я решил, что попросить Серго убрать руку будет невежливо, ведь я гость в его стране, а он дома. Поэтому я обнял Серго так же, как он меня. Однако ему это не понравилось. Он сказал:
— Убери руку.
— Почему? — спросил я, не убирая руки. — Ты меня обнял, а я тебя не могу?
Серго с напором повторил:
— Убери руку.
— Почему? — опять спросил я. — Я действительно не понимаю, объясни.
Серго повторил, уже плохо скрывая агрессию:
— Убери руку!
— Что ж, — сказал я. — Раз таковы правила местного гостеприимства…
Я убрал руку с плеча Серго. Он свою оставил.
— Ты с мечтой? — спросил он.
— Ты про «Грузинскую мечту»? — уточнил я.
Серго не ответил. Но и не унялся. Он спросил:
— Ты хочешь что-то поменять в этой стране?
— Ну что ты. Я гость. Как я могу хотеть что-то здесь поменять?
Серго как будто одновременно и понравилось, что я не хочу ничего менять в его стране, и не понравилось, что я чувствую себя неприкосновенным, зная, что я гость. Ему был нужен конфликт. Я не понимал, зачем, и не знал, какие демоны его контролируют. Я скрутил папиросу, мягко освободился от руки Серго и вышел покурить.
Когда я вернулся, Серго говорил с барменом, одной ногой зайдя к нему за стойку:
— Слушай, Максо, есть трава? Вот же, кайфануть хочет человек.
Говоря это, Серго указал рукой на меня.
— Нет у меня травы, — спокойно сказал бармен.
Спросив об этом ещё несколько раз другими словами, но получив тот же ответ, Серго вернулся на своё место.
— Тогда слушай, — сказал он Максиму, — сделай нам этих… которые с табаско, — и спросил меня: — Любишь острое?
— Ага, — кивнул я и допил пиво.
Максим поставил на стойку передо мной и Серго четыре рюмки и наполнил две из них текилой, а две — острой смесью на основе соуса табаско. Максим отошёл, а Серго поднял рюмку с табаско.
— Ну, будем! — сказал он.
С сомнением я спросил:
— Может, наоборот? Сначала текилу?
— Нет! — воскликнул Серго. — Всё правильно!
— Как скажешь, — не стал спорить я и чокнулся с ним рюмкой табаско.
Максим, увидев это безобразие, воскликнул:
— Наоборот же!..
Но было поздно. Мы с Серго выпили табаско и запили его текилой. Звучало по-своему интересно.
Серго опять приобнял меня, а затем поцеловал в щёку своими большими мягкими губами, обрамлёнными колючей бородой. Это было для меня новое ощущение. Вот что испытывали те, кого целовал я. Мне не понравилось. Но я не стал реагировать. Было любопытно, что будет дальше. На гея [5] Серго не был похож — это была какая-то странная пьяная игра.
[5] Здесь и далее: правительственные органы страны России признали Международное общественное движение ЛГБТ экстремистской организацией, будьте бдительны.
Было очевидно, что если я отвечу на его чрезмерное дружелюбие агрессией или даже просто недовольством, то он использует это против меня. С хитрым прищуром Серго поинтересовался:
— Ты хочешь кайфануть, брат?
— Я уже кайфую, брат, — сказал я.
— От чего ты кайфуешь, брат?
— От общения с тобой, брат.
Зубасто улыбаясь, Серго опять поцеловал меня в щёку — несколько раз. Он повторял мне:
— Ты хочешь кайфануть? Хочешь, я вижу! Так мы тебе устроим кайф. Устроим!..
Потом он сказал:
— Давай, иди выеби ту тёлку.
— Какую тёлку, Серго? — поинтересовался я.
В баре ‘Nowhere’ в тот момент не было уже никого, исключая Серго, меня и Максима. Максим протирал бокалы, поглядывал на нас и ничего не говорил, однако, судя по его взгляду исподлобья, ситуация ему не нравилась. Серго уже успел опрокинуть на стойку полный бокал пива да и в целом вёл себя излишне шумно и вызывающе. Я продолжал реагировать спокойно.
В конце концов Серго наклонился и прошептал мне в ухо:
— Пидорас! Я твой рот ебал!
— О, брат! — воскликнул я. — Ты зачем так говоришь?
Серго, по видимости, рассчитывал на другой ответ. Он вскочил с места, нарезал пару кругов по бару, опять спросил у бармена, нет ли у него травы, получил отказ и вернулся ко мне. На этот раз он сказал иначе:
— Пидорас! Я твой рот выебу!
Произнося эти слова, Серго потрепал меня за волосы — грубо, как треплют пса. А затем снова поцеловал в щёку и в бок лба. Наверное, чтобы я уж точно не засомневался в его гомосексуальных намерениях. Однако меня больше занимала лингвистическая сторона вопроса.
В последней фразе Серго переместил глагол «ебать» из прошедшего времени в будущее. Когда Серго высказал предположение о моей нетрадиционной сексуальной ориентации и стал утверждать, что ебал мой рот, я не стал принимать это утверждение за правду, ведь я видел его впервые в жизни. У меня так себе память на лица, но человека, который ебал бы мой рот, я бы наверняка запомнил. Почти уверен в этом. Могу допустить, что Серго предположил, что я бывал в той маловероятной ситуации, когда некто ебал мой рот, но я не знал, что это за человек. То есть Серго рассчитывал, что когда он скажет, что ебал мой рот, то я вспомню тот случай и выдам себя. Навроде: «Ах! Так это был ты! Но как тебя занесло в налоговую инспекцию?..» Однако со мной такого не случалось. Я из России, брат. Здесь если тебя ебали в рот, ты знаешь, кто именно. Когда я дал Серго понять, что не принимаю на веру его заявление о том, что он ебал мой рот, он решил сменить тактику и сообщил мне о том, что он, по его мнению, выебет мой рот — в некотором будущем. Может быть, в своём непреоборимом упорстве Серго рассчитывал, что я посчитаю такой коитус возможным и оскорблюсь. Но он упустил из виду тот факт, что мне не пятнадцать лет и меня не может оскорбить чужая ошибочная переоценка собственных возможностей.
Я давно не дрался. Идеи непротивления злу насилием пустили во мне корни глубоко и крепко. Конечно, жизнь порой доводила меня до состояния, когда мне хотелось выпустить пар с помощью мордобоя. А уж Серго, осознанно провоцируя меня на это, был лакомым кусочком, чтобы размять кулаки. Широкий, громкий, настырный, он едва стоял на ногах, в то время как я был почти трезв и мог уложить его одним точным ударом. Но мне не хотелось. Он не знал, с кем связался. Я урабатываю людей иначе — на почве культурной доминации. Я сказал:
— Брат, ты действительно считаешь, что сможешь выебать мой рот? Интересно было бы посмотреть, как тебе это удастся.
Действительно, чтобы насильно склонить меня к оральной гомосексуальной близости, понадобились бы недюжинная физическая сила и ловкость, каких трудно ожидать от парня, едва попадающего в рот стаканом. Но даже если предположить, что Серго каким-то образом удалось бы меня обездвижить и привести в ту позу, в которой для него стало бы возможным орогенитальное проникновение, и если бы у него в таком состоянии встал член хотя бы на сорок пять градусов, то я бы использовал психовербальный приём из фильма «Побег из Шоушенка». От него член Серго упал бы обратно и, дрожа, спрятался в лобковых зарослях, как полевая мышь. Поэтому я не слышал действительной угрозы в его словах и считал, что Серго удастся выебать мой рот не раньше, чем деревянная лошадка на горе пёрнет. Поэтому я ответил так, как ответил. Неизвестно, попытался бы Серго ответить за свои слова или нет, если бы Максим неожиданно не заговорил с ним по-грузински.
Максим сказал что-то очень строго и убедительно. Серго ответил на грузинском — всё ещё напористо, но, судя по его интонации, не ожидая такого разговора. Я не понимал ни слова из их диалога, так что он мне быстро наскучил. Я свернул самокрутку и вышел покурить. Когда я спустился с деревянной лестницы бара, за моей спиной раздался грохот: упало что-то тяжёлое — видимо, барный стул. Я обернулся и увидел Серго. Он катился по лестнице.
— Что случилось, брат? — спросил я его, когда он докатился.
Я протянул руку, чтобы помочь Серго подняться. Но Серго оттолкнул мою руку, с трудом поднялся сам и ринулся прочь из бара. Вышел Максим, вставил в зубы и поджёг сигарету. Мы курили и смотрели, как Серго зигзагами бежит по узкой безлюдной улице, расталкивая припаркованные автомобили, включая их сигнализации. Я спросил Максима:
— Ты что, вломил ему?
— Нет, — добро усмехнулся Максим. — Просто напомнил, что ты гость. И что если он не умеет себя вести с гостями, то знает, где выход.
— Меткие слова.
— Ты тоже крепкий орешек, — сказал Максим.
Мне это понравилось. Это значило, что Максим понял, что именно я делал и почему реагировал на скрытую агрессию Серго именно так. Максим увидел в моём поведении не страх конфликта, а силу его предотвращения. Серго выбросила из бара его же собственная злая энергия, которую я отказался принимать. А триггером стало то, что Серго понял: Максим не на его стороне. Серго думал, что их двое, а я один. А оказалось наоборот.
— Что не так с этим парнем? — спросил я.
— От него девушка ушла, — сказал Максим.
— О. Это кое-что меняет.
Да, это кое-что меняло. Постигнув исток агрессии Серго, я посочувствовал ему. Мне было тридцать семь лет, у меня была стальная воля, но я всё ещё не умел относиться просто к расставанию с женщинами. Никто не мог сделать мне больно, кроме тех, кого я любил. От женщин нет спасения. Ты должен любить их, чтобы жить, должен полностью доверяться им, отдавать им всё — искренне, по собственному желанию. Ты должен суметь договориться с собой или заставить себя делать это искренне и по собственному желанию. А потом, в один прекрасный день, она просто берёт и перекрывает тебе кислород. Ты не можешь оправдаться, измениться, договориться. Ничто не помогает. Она всё решила сама. У неё есть своя воля — воля не быть с тобой. Возможно, тебе удастся что-то исправить, но лишь временно — потом всё повторится. И когда оно повторится, ты проклянёшь себя за то, что не принял её решение уйти, а вместо этого приумножил агонию и потерял ещё больше сил.
Она всё решила сама: тебя уже нет. Ты был королём, а за минуту стал нищим. Из твоей жизни вынули одну маленькую деталь, и её отсутствие вдруг поменяло всё. И ты не можешь объяснить ей, насколько она важна, и что именно ты сделал ради того, чтобы полюбить её, и насколько это много относительно того малого, что её расстроило. Она не знает и никто не знает, как ты пожертвовал своими легендарными шантарамами, чтобы действительно, по-настоящему полюбить её. Она не понимает, что для тебя значило отказаться от всех женщин мира ради неё. Для неё это просто слова, просто какие-то теоретические пустяки. Она будет рядом с тобой, пока она этого хочет. Если ты и можешь влиять на это её желание, то лишь слегка и только в отдельных исключительных ситуациях.
Она тысячу раз что-то говорила тебе, а ты не услышал. Потому что раньше вы говорили на одном языке, а теперь говорите на разных. Ты хочешь найти перевод, ты готов терпеть невзгоды и бороться за ваши отношения сколько угодно, а она больше не готова. Ты ищешь проблему между вами, а она нашла проблему в тебе и на этом остановилась. Она лучше побудет одна или найдёт себе какого-нибудь матроса. И ты ничего не можешь сделать. Но тебе куда-то нужно деть своё горе.
Поэтому ты идёшь в бар «Нигде», убираешься до чёрных соплей и провоцируешь незнакомого туриста на драку. Или берёшь и закрываешь своё дело, где без неё всё тоже идёт наперекосяк, потому что ты не в порядке, — чтобы она узнала об этом и хотя бы отдалённо поняла, насколько была важна, поняла, что это она всё разрушила. Спойлер: не стоит пытаться — она не поймёт.
Или же наоборот: ты решаешь наплевать на спокойную жизнь и сделаться чудовищно, скандально известным, чтобы всё её окружение говорило о тебе и чтобы всю оставшуюся жизнь она сожалела о своём решении оставить тебя. Может, даже приползла к тебе на коленях, унижаясь, в слезах умоляя принять её назад. А ты бы отказал. Или согласился. Это зависело бы от твоего настроения, погоды, направления ветра, фазы Луны — как когда-то её решение прекратить отношения. Увы, этого тоже не будет.
Женщины более жестоки и менее сентиментальны, чем может показаться. Конечно, посмотрев документальный фильм о тебе, она поморщится минут пять, якобы осознав, что именно потеряла, но вскоре забудется своим уютным компромиссным счастьем. Да, после тебя они все почему-то выходят замуж и впадают в нерест. Так что тратить свою жизнь на скандальную известность тоже не стоит — не стоит того, чтобы она поморщилась во время титров.
Ты просто ничего не можешь сделать. Всё, что ты можешь сделать, — это смириться с тем, что ты ничего не можешь сделать. А потом найти какой-то очередной способ жить с этим. И через какое-то время, может быть, через несколько лет, договориться с собой, чтобы влюбиться снова, отдавая себе отчёт в том, что не с такой уж и малой долей вероятности тебе предстоит заново пройти весь цикл этой блядской карусели.
Может быть, на Земле всегда существовали и существуют только два человека: мужчина и женщина. А всё их множественное деление на личности, всё это вечное оплодотворение и рождение — просто замысловатая переливчатая ширма, отделяющая нас от невероятно простой сути бытия. Какой? Я не знаю.
Когда женщина уходит, ты в любом случае отправляешься на войну. Иногда в буквальном смысле. Иногда в таком, что лучше бы в буквальном. Мужчины воюют. Но они делают это из-за женщин. Женщины выдают мужчинам лицензию на войну.
Барные драки, протесты, революции, вооружённые конфликты, бизнес, искусство, аболиционизм, борьба со злом, чтобы занять его место, — всё в действительности в первую очередь ради женщин, пускай никто и не признаётся. А потом ты умираешь, только и успев напоследок помянуть свой розовый бутон.
Если бы Серго мне сказал, что ведёт себя так оттого, что от него ушла женщина, я бы с ним подрался. Даже, может быть, дал бы ему себя одолеть — просто чтобы моему брату стало легче. Может быть, рассказал бы ему, что и в странствия я пустился оттого, что город стал невыносим без одной маленькой детали. Но Серго не сказал. А я не спросил.
— Ты хорошо говоришь по-грузински, — сказал я Максиму, когда мы вернулись в бар.
— Я родился и вырос в Тбилиси, — сказал он.
— Да ладно? — удивился я. — А я-то подумал, что ты из нашей волны эмиграции.
Мы поболтали ещё немного, пока я допивал пиво. Максим оказался ню-фотографом. Он дал мне ссылку на канал с его работами. На аватаре я увидел чёрно-белое фото: крупный план женского межножья. Йони скрыта откупоренной алюминиевой банкой пива. Я подписался.
Корректор: Мария Иванова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.