— Мам, ну что ты сразу кричишь! Я же объясняю — там просто не сложилось!
Валентина Николаевна поставила сковородку на плиту так, что сосед снизу, наверное, подпрыгнул.
— Не сложилось! — она обернулась. — Витенька, тебе сорок пять лет! Ты понимаешь это? Сорок. Пять!
— Ну и что теперь, в гроб ложиться?
— Да лучше б ты работу нашёл, чем языком чесать!
Витя сидел за кухонным столом в застиранной майке, ел её котлеты и листал телефон. Он занимал этот стул уже третий год. Сначала говорил — временно. Потом — пока не встанет на ноги. Потом перестал объяснять вообще.
— Мам, я же не сижу просто так. Я ищу.
— Где ищешь? В телефоне? Там что, вакансии?
— Там группы есть. Деловые контакты, связи. Ты не понимаешь, как сейчас всё работает.
Валентина Николаевна сняла фартук, бросила на табуретку.
— Я тридцать лет на заводе понимала, как работает. А ты мне про группы.
Витя закатил глаза — точь-в-точь как в семь лет, когда она заставляла его делать уроки.
— Ладно, мам. Давай не будем.
— Давай будем! Соседка Клавдия говорит, на складе берут. Охранником. Нормально платят!
— Охранником? — он поднял глаза. — Ты серьёзно?
— А что не так?
— Мам, я менеджер с высшим образованием. Двадцать лет в продажах. Я не пойду сидеть в будке.
— Двадцать лет в продажах, а третий год на моей пенсии сидишь! — голос у неё задрожал, но она взяла себя в руки. — Образование твоё, Витенька, пылится вместе с дипломом на полке.
Он отложил телефон. Посмотрел на неё — и на секунду она увидела в его глазах что-то живое. Не злость, не обиду. Что-то другое.
Но он отвернулся.
— Я поем и пойду погуляю.
— Куда?
— Подышать. Нельзя?
Она смотрела, как он жуёт её котлеты. Те самые, из фарша за двести восемьдесят, который она купила на последнее до пенсии. Считала в магазине — брать или не брать.
Взяла. Потому что Витенька любит котлеты.
Господи.
На следующий день позвонила Надежда — его бывшая. Голос ровный, почти чужой.
— Валентина Николаевна, я по делу. Алиментов снова нет. Уже четыре месяца.
— Надя...
— Я не жалуюсь. Просто Серёже нужны кеды и учебники на новый год. Я сама куплю. Но вы хоть знаете, что происходит?
— Знаю, — сказала она тихо.
— И как вы с этим живёте?
Валентина Николаевна не нашла что ответить.
После звонка она долго стояла у окна. На улице мальчишки гоняли мяч. Серёже было бы столько же — двенадцать. Её внук. Которого она видела последний раз на Новый год, когда сама поехала, сама привезла подарки, сама.
Витя тогда сказал — не могу, планы.
Какие планы у человека, который никуда не выходит?
Вечером она решила поговорить по-другому. Не кричать. Сесть рядом, как раньше. Он же был хорошим мальчиком — добрым, смешным, умным. Куда всё это делось?
Витя лежал на диване, смотрел сериал.
— Вить, можно?
— Угу.
Она присела на край. Диван просел под ней — старый, с выбитой серединой.
— Ты Серёже звонил?
Пауза.
— На той неделе.
— Надя говорит — алиментов нет.
— Мам, ну вот не надо, а? Я разберусь.
— Когда?
— Когда найду работу.
— Вить. — Она положила руку ему на ногу. — Ты ищешь работу три года. Три года, сынок. Что-то не так идёт. Может, к людям обратиться? Вон Колька Степанов — у него фирма, возьмёт же...
— К Кольке я не пойду. — В голосе появился металл. — Он мне ещё в институте завидовал. Буду я ещё перед ним...
— Перед ним что? Унижаться? А передо мной — не унижение?
Он убрал её руку. Не грубо — просто убрал.
— Мам, я устал. Давай завтра.
— Завтра ты тоже скажешь завтра.
Она встала. В комнате пахло несвежим — закрытыми окнами, едой, тем особым запахом, который появляется, когда человек подолгу не выходит на улицу. Она открыла форточку. Витя дёрнулся.
— Холодно же!
— Свежий воздух не помешает.
Ночью она не спала. Лежала и думала — где, на каком повороте он сломался? После развода? После того, как уволили с хорошего места пять лет назад? Или раньше — когда она сама, вот этими руками, делала за него всё?
Котлеты. Рубашки. Звонки в институт.
Может, и впрямь сама вырастила такого сыночка?
Через три дня пришла соседка Клавдия — с пирогом и новостями.
— Валь, я чего зашла. Мой Генка говорит — на складе не только охрана. Там кладовщик нужен, с компьютером, с учётом. Нормальная работа, не стыдная.
Валентина Николаевна налила чаю.
— Клав, он не пойдёт.
— Почему?
— Потому что ему не подходит. Ему всё не подходит.
Клавдия помолчала, отпила.
— Валь, ты не обижайся. Но я скажу. У Генки племянник был такой же. Сидел у матери лет до сорока. Она ему — и готовила, и стирала, и деньги давала. Думала — помогает. А он просто... привык.
— Ты хочешь сказать, что это я виновата?
— Не виновата. Но ты ему не помогаешь, когда котлеты носишь.
Валентина Николаевна уставилась в чашку.
— Он же мой сын.
— Вот именно.
После ухода Клавдии она долго сидела на кухне. Потом встала, открыла холодильник. Достала кастрюлю со вчерашним супом, который варила специально — Витя любит гороховый. Постояла. Поставила обратно.
Закрыла холодильник.
Витя вышел в половину второго — мятый, тёплый со сна.
— Мам, суп есть?
— Есть. Сам разогреешь.
Он посмотрел на неё. Удивился, но промолчал. Достал кастрюлю, поставил на плиту. Нашёл ложку. Разогрел. Сел есть.
Она наблюдала краем глаза. Он же умеет. Не разучился.
— Вкусно? — не удержалась.
— Нормально, — буркнул он. И после паузы: — Спасибо.
Это коротенькое слово она не слышала от него, наверное, полгода.
Вечером Витя вдруг спросил:
— Мам, у тебя деньги есть вообще? До пенсии?
Она чуть не поперхнулась.
— А что?
— Ну просто. Интересуюсь.
— Тысяча двести рублей, — сказала она прямо.
Он помолчал.
— На сколько дней?
— На восемь.
Витя встал, ушёл к себе. Минут через десять вернулся, положил на стол несколько мятых купюр.
— Вот. Лёха отдал долг наконец.
Она смотрела на деньги. Две тысячи.
— Витя...
— Молчи, — сказал он. — Просто возьми.
На следующий день он ушёл с утра. Без объяснений, оделся нормально — не в майку, а в рубашку — и ушёл. Она не спросила куда. Боялась спугнуть.
Вернулся в шесть вечера. Сел на кухне. Долго молчал.
— Был на собеседовании, — сказал наконец.
Валентина Николаевна поставила чайник.
— И?
— Логистическая компания. Менеджер по работе с клиентами. Зарплата не как раньше, но... нормально.
— Ну и?
— Позвонят, говорят.
Она разлила чай. Села напротив.
— Вить. Я хочу сказать тебе кое-что. Давно хочу, всё не решалась.
— Мам, не надо опять...
— Надо. — Она обхватила чашку ладонями. — Я всю жизнь делала за тебя. Думала — люблю, значит помогаю. А вышло — мешаю. Сама себе мешала тебя видеть. Понимаешь?
Он смотрел в стол.
— Я помню, как ты в школе сочинения писал, — продолжала она. — Про поход, помнишь? Учительница сказала — лучший в классе. Ты сам написал, без меня. И вот такие глаза были. — Она показала. — Как будто крылья выросли. Я эти глаза сто лет не видела, Витенька.
— Мам, хватит.
— Серёжа твой растёт без отца, — она всё же сказала это. — Не потому что ты плохой. Потому что тебе со мной удобнее, чем с жизнью.
Что-то в нём сломалось — или наоборот, сложилось.
— Думаешь, я не понимаю? — Голос хриплый. — Думаешь, мне не стыдно? Я каждое утро просыпаюсь и думаю — ну вот сегодня. Сегодня точно. И потом...
— И потом котлеты, — тихо сказала она.
Он засмеялся. Невесело, но по-настоящему.
— И потом котлеты, — повторил он.
Они помолчали. За окном соседский мальчишка орал на всю улицу — гол, наверное.
— Позвонят — иди, — сказала она. — Без разговоров. Это не просьба.
— А если не позвонят?
— Сам позвони. Спроси. Не жди.
Он поднял на неё глаза. В них было то самое — живое.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя отпускаю, — сказала она. — Разница есть.
Позвонили через два дня. Он вышел в коридор, говорил тихо, но она слышала — да, готов, когда, понял.
Вернулся на кухню.
— С понедельника.
Она кивнула. Взяла тряпку, протёрла и без того чистый стол.
— Мам.
— Что?
— Серёже позвоню сегодня.
— Позвони.
— И насчёт алиментов — разберусь. Сам.
— Знаю, — сказала она.
Он постоял, потоптался. Обнял её — неловко, как в детстве, когда провинится и не знает как.
— Я уеду скоро. Надо своё жильё искать.
— Ищи.
— Ты не против?
Валентина Николаевна отстранилась, посмотрела на сына. Сорок пять лет. Виски седые. Глаза — живые.
— Витенька, я только за.
Вечером она сварила гороховый суп. Поставила на плиту и ушла к себе читать. Он сам разогрел. Сам помыл кастрюлю. Заглянул к ней:
— Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи, сынок.
Она услышала, как он набирает номер. Детский голос в трубке — высокий, звонкий.
— Пап, ты?!
Она закрыла книгу. Просто посидела в тишине.
Завтра она не будет варить котлеты.
Пусть сам.