Эта история для новых подписчиков. Она написана полностью, и была воспринята неоднозначно. Комментарии не закрываю. но читать, чтобы снова не психануть, не буду. На других платформах она платная. Повесть "Репетитор для ведьмы" я сегодня удаляю. Приятного чтения
Еще не добравшись до лестницы, Люба услышала грохот и следом проклятья. Она ускорила шаг и, завернув на угол, чуть не упала, натолкнувшись на преградившую ей путь стремянку. Под ней, с неестественно вывернутой рукой, лежал дворецкий и матерился, растеряв, как все свое хладнокровие, так и жутковатую веселость. На потолке с отвисшей челюстью застыл лаз на чердак.
Мать советовала держаться подальше от нового дворецкого. После смерти Светы никто не интересовался делами редакции, всю команду, которую отбирала лично Люба, рассчитали за ее спиной. Зато почти сразу появилась Наташа, внушающая отвращение своей ненормальной мужественностью, и шофер — извращенная пародия на сибирских каменных баб. Они вместе, не поздоровавшись, ворвались в редакцию, пролетели мимо опешившей Любы, устроили погром в кабинете, который занимали Маргарита со Светой, и вынесли, как потом выяснила Люба, пробравшись туда тем же вечером, когда все разошлись, все вещи Светланы.
Тоже самое непонятное и необъяснимое творилось и в доме старика.
Когда в день похорон она приехала в его особняк, на воротах не было даже охраны. Дверь открыл незнакомый парень. Увидев Любу, он радостно, почти счастливо, улыбнулся.
— Вы Люба? На похороны? Добро пожаловать!
Пропустив мимо ушей неуместную фразу, Люба скользнула удивленным взглядом по его довольной физиономии, не дожидаясь, пока он отойдет, прошла внутрь дома, оттолкнув его, и оказалась в склепе, в который всего за несколько дней превратился дом, где большую часть жизни прожила ее мать.
Веяло холодом, сыростью и безнадегой. Разве что перекати-поле не метались по пустой гостиной, где вокруг Андрея Леонидовича хлопотала Вероника.
На стук каблуков она подняла голову, нахмурилась, перевела взгляд на дворецкого, который едва успел стереть с лица улыбку, и при первой возможности — уже на улице, усадив старика в лимузин, больно схватила дочь за руку, отвела в сторону и прошептала в самое ухо: «Со Степаном осторожнее. Это новый дворецкий. Ничему не удивляйся и ничего не спрашивай. Я о тебе позабочусь. Доверься мне».
В крематории Любу поразило отсутствие толпы-статистов. Ни зевак, ни фотографов.
Люба не сомневалась, что из смерти дочери, благополучно забыв, какую роль в ней сыграла, Маргарита, устроит шоу. Но либо все-таки проснулась совесть, либо старый черт обуздал, наконец, свою Марго. Марго, потерявшую края в своей безнаказанности.
Люба склонялась ко второй версии.
Один раз ей показалось, что вдалеке она заметила журналиста с камерой — они же так любят фотографировать светских покойников! — но его почти сразу отгородил собой от скорбевшей над гробом семьи, новый дворецкий.
Однако более всего, Любу удивило отсутствие Егора. Муж, не пришедший на похороны супруги, это скандал. А старик не любит скандалов. В некрологах, кто бы удивился, журналисты писали, что наследница миллионов скончалась после продолжительной болезни.
Наследница, ха. Никто не должен усомниться, что наследниками были как раз они — господа вокруг закрытого гроба.
Свету хоронили в закрытом гробу. Люба не столько удивилась, сколько обрадовалась. Покойники, особенно те, которых она знала, наводили на нее тоску и ужас. Скорее всего, именно по этой причине: чтобы не травмировать слабую психику Маргариты, мертвую дочь ей решили не показывать.
Впервые Егора после кремации Люба увидела спустя две недели. Ее собственная жизнь возвращалась в обычное русло. Никто не вмешивался в дела издательства и не мешал ей руководить единолично
А потом все изменилось. Маргарита ворвалась в редакцию, как торнадо, с порога заявив, что теперь берет руководство в свои руки. Вслед за ней с букетом ромашек молча прошествовал Егор.
Смерть Светы изменила его. Внешне он стал менее наглым, более молчаливым, а печаль, как будто стерла следы порока с его лица, сделав более привлекательным. Даже Люба пару раз с чисто женским интересом посмотрела ему вслед. Он же, известный бабник и ловелас, даже не взглянул в ее сторону. Что Любу задело.
Пока рабочие двигали мебель в кабинете Маргариты, Егор поставил на журнальный столик вазу, которая, как позже выяснилось, оказалась урной с прахом Светланы, возле оставил цветы и тихо ушел.
Тех пор, он стал появляться в редакции раз или два в неделю, приносил бесцветные ромашки, ставшие для Любы символом смерти, проводил в кабинете Маргариты около пятнадцати минут и уходил, ни с кем, не здороваясь и не прощаясь.
Тем временем дворецкий, пока Люба предавалась воспоминаниям, пытался скинуть с себя стремянку, не прекращая сладко материться. Причем пропавшего Егора он крыл с отдельным, особым удовольствием.
Люба смотрела на Степана безучастно, чувствуя невероятную усталость ото всего, что происходит в доме. Впервые ей захотелось все бросить и, никого не предупреждая, в том числе мать, уехать в другой город, чтобы там начать сначала, но уже правильно, так, чтобы не стыдно и не страшно за каждый прожитый день.
— Здесь кто-то есть! — перестал вдруг дергаться Степан, приподнял голову, попытался обернуться, но не смог. — Чую, кто-то сопит. Помоги. Иначе вылезу — ноги переломаю.
— Ой, испугалась, — фыркнула Люба, отошла к стене, попыталась обойти дворецкого, уже хотела перешагнуть, как Степан дернул ногой, попав Любе по щиколотке, она не удержала равновесие и грохнулась вперед, успев подставить локти вперед, оградив от удара лицо.
Услышав звук падения, Степан расхохотался, забыв на минуту о своей боли.
— Так тебе! Как, а? Все вы тут одинаковые! Ух я вас. Нос дерете, а с чего дерете? Те же отходы, что и от нас простых смертных. Уж поверь, я за вами всю жизнь убираю, — последние слова он произнес с особенной интонацией, и Люба, которая все это время неуклюже пыталась встать, впервые с момента, когда мать ее предостерегла, испугалась лежащего рядом человека со сломанной ногой.
— Что тут у вас произошло? — Люба подняла голову и увидела гостей Андрея Леонидовича. Тот, который старый, наклонился и, похрипывая от натуги, поднял Любу на ноги. — Славик, берись за тот конец стремянки, на счет три, поднимем ее.
Люба, не оборачивая, пошла прочь. Ушибленная нога пульсировала, но решимость уехать прямо сейчас, пока еще светло и не так жутко, придавала сил почти бежать.
До своей комнаты она добралась быстро, открыла дверь — несмотря на то, что день только начал склоняться к закату, внутри было сумрачно, мебель искаженно напоминала скрюченных уродцев.
Почти сразу Люба ощутила чье-то присутствие. То ли едва слышимый шорох, то ли дыхание. То ли, как и тогда в коридоре, всего лишь игра воображения.
— Ненавижу этот дом, — сказала она громко, чтобы голос не дрожал, чтобы страх отошел на второй план.
Вошла, выставив вперед руку, в надежде сразу нащупать выключатель. Но в незнакомой комнате быстро сориентироваться не удалось. И снова шорох. На этот раз по полу.
Люба успела прикрыть голову руками, поэтому удар пришелся не только по голове, но и предплечью.
Ночь наступила мгновенно.
Телеграм "С укропом на зубах"