Поэма

Беатрис и Оливия — большая поэма о спасённых снах

В далёком краю, где закаты цвели,

Где звёзды, как лилии, в небе плыли,

Где ветер качал золотые поля

И в яблонях пела лесная земля,

Где утро входило на цыпочках в дом,

Касаясь оконца прозрачным крылом,

Где вечер стелил фиолетовый плед

На крыши, на башни, на тихий рассвет,

Где речка звенела у старых мостов,

Как будто слагала преданья без слов,

Где месяц над лесом, как добрый пастух,

Следил, чтобы мир не тревожил испуг,

Где в мягкой долине среди васильков

Стояло селенье резных теремков,

Где пахло малиной, медовым теплом

И хлебом, что только достали тайком,

В одном невысоком, но светлом дому,

Где были уют и покой ко всему,

Где печка зимою мурлыкала вслух,

А летом влетал через ставни лопух,

Где книги стояли рядами у стен,

Где дождик стучал, как задумчивый менестрель,

Где чай на столе остывал не спеша,

И в лампе вечерней светилась душа,

Жили две девочки — радость и свет:

Прекрасная Беатрис, как весенний рассвет,

И милая Оливия — искра и смех,

Чей голос был звонче серебряных рек.

Беатрис была как спокойный огонь,

Не жгучий, а тёплый, как мамина ладонь.

Умна, терпелива, тиха и добра,

Как будто в ней жила сама доброта.

Она замечала и шорох, и взгляд,

Когда у кого-то был тайный разлад.

И если в сердечке у друга тоска,

Она говорила:

— Не бойся пока.

Она умела и слушать, и ждать,

Не споря, а сердцем ответ находить.

Её даже взрослые часто порой

Просили совета в минуту любой.

А Оливия — будто смешинка ветров,

Как птица, сорвавшаясь с тёплых дворов.

Находчива, быстра, как струйка ручья,

И в каждом кармашке — идея своя.

Она не боялась ни бурь, ни задач,

Умела прогнать самый горький хоть плач.

То шуткой, то песней, то взглядом живым

Она превращала тревогу в цветы.

И если Беатрис была как луна,

Что тихо сияет, мудра и ясна,

То Оливия — утренний солнечный луч,

Пробивший и дождь, и тяжелую туч.

И всё королевство любило сестёр

За нежный характер и светлый их взор.

Соседка-старушка, хозяйка котов,

Им часто дарила мешочек цветов.

Пекарь, румяный, как жар из печи,

Шептал:

— Эти девочки — счастья лучи.

А мельник, серьёзный, с мукой в бороде,

Снимал перед ними картуз в доброте.

Даже ворчливый сапожник седой,

Что редко бывал с кем-нибудь молодой,

Увидев сестёр, забывал хмурить бровь

И тихо бурчал:

— Вот и ходит любовь.

Но было в том царстве предание снов,

Старинней деревьев, лугов и холмов.

Гласило оно, что когда спят сердца,

Над миром парят золотые чудеса.

Не просто приходят они в тишине,

Не сами рождаются где-то во мгле.

Все добрые сны, что приносят покой,

Хранились за дальней серебряной мглой.

За Морем Дыханья, за Гранью Теней,

За Песней Луны и молчаньем полей,

В стране, где не вянут ночные сады,

Стоял Дворец Сновидений средь звёздной воды.

Он был не из камня, не из стекла —

Он был из мелодии, света, тепла.

Колонны его были сделаны так,

Как будто рассвет превращён был в хрусталь.

Там в чашах из облака, в залах тиши

Хранились волшебные сны малышей:

О птицах, несущих на крыльях весну,

О феях, что прячут в ладонях луну,

О добрых драконах, что сторожат лес,

О лестницах к звёздам до самых небес,

О маминых песнях, о бабушкиных пирогах,

О море, о чуде, о дальних мирах.

Там сны распускались, как нежный жасмин,

Им пела прохлада в созвездьях равнин.

И каждую ночь, когда меркли дома,

Они вылетали, легки, как весна.

Они прилетали к кроваткам детей,

К сиреневым шторам, к дыханью полей,

К усталым ресницам, к ладошкам, к окну,

Чтоб тихо посеять надежду во сну.

Но в чаще, где даже и день не горел,

Где сумрак над соснами вечность терпел,

Где мох на камнях был, как старый покров,

И ветер шептал что-то ниже слов,

Стояла, согнувшись, как чёрный вопрос,

Башня из страха, туманов и гроз.

Вокруг неё кру́жили вороны тьмой,

И плющ обвивал её мёртвой змеёй.

В той башне жила Морвена, колдунья ночей,

Хозяйка кривых заклинаний и тлей,

С глазами, как уголь, и голосом злым,

Как будто сам холод служил только ей.

Когда-то давно, в позабытые дни,

Ей тоже сияли волшебные сны.

Но сердце её, обижаясь на мир,

Закрылось, как сад, что не слышит лир.

Она позабыла, как пахнет весна,

Как можно смеяться, глядя в окна без сна.

И всё, что осталось у ведьмы в груди,

Была только зависть к чужому пути.

Ей злило, что дети смеются легко,

Что счастье, как птица, летит высоко,

Что чьи-то мечты расцветают в ночи,

А в ней только холод и пепел свечи.

И вот в одну ночь, где особенно тьма

Была, как бездонная чёрная яма,

Когда облака проглотили луну

И ветер качал ледяную сосну,

Морвена взошла на метлу из шипов,

Из сухих паутин и поломанных снов.

Она поднялась над уснувшей землёй

И сеть расстелила из тьмы ледяной.

Та сеть была тонкой, почти как туман,

Но крепкой, как самый жестокий обман.

И в неё попадались цветные огни —

Все добрые, тёплые детские сны.

Они трепетали, как стая зарниц,

Как крылья у бабочек, стая синиц,

Но сеть не пускала их в небо лететь,

И ведьма велела им гаснуть и тлеть.

Она собрала их в железный сундук,

Где цепи шипели, как змеи вокруг.

Закрыла на семь неподвижных замков

И скрылась в своей темноте без цветов.

И в ту же минуту по всей стороне

Как будто исчез колокольчик во сне.

Ушёл мягкий шёпот, ушёл тёплый свет,

И миру вдруг стало чего-то да нет.

Наутро не смеялись дети, как прежде,

Не тянулись руками к воздушной надежде.

Игрушки молчали. Стихи не звучали.

И даже качели во дворе не качали.

Кто прежде летал во сне над рекой,

Проснулся с тяжёлой и серой тоской.

Кто видел волшебный янтарный корабль,

Теперь видел холод, туман и февраль.

Маленький мальчик в зелёной рубашке

Весь день не выпускал из рук деревяшки.

Девчушка, что часто смеялась с утра,

Сидела у печки, тиха и хмура.

Матери гладили детям виски,

Пытаясь прогнать непонятной тоски.

Отцы у дверей тревожились молча,

Не зная, откуда беда эта ночью.

И только Беатрис в ту ночь не спала.

У лампы с книгой сидела она.

И видела: в небе скользнула вдали

Тень чёрной метлы среди сонной земли.

Она никому не сказала тогда,

Но в сердце запомнила след навсегда.

А утром, когда вдруг исчезли мечты,

Она поняла:

— Вот откуда следы.

Оливия, глядя в окошко с утра,

Сказала:

— Сестра, это правда беда.

Сегодня мне снилась одна пустота,

Как будто погасла во сне красота.

Беатрис ей ответила:

— Я знаю чуть-чуть.

Похоже, нам нужно отправиться в путь.

Есть кто-то, кто сны у детей похищал,

И этот кто-то их в мраке зажал.

Оливия сразу подпрыгнула:

— Да!

Сидеть и бояться — совсем ерунда.

Раз сны унесли, значит, надо вернуть.

Добро ведь не любит бездействия путь.

И сёстры направились к бабушке Эль,

Что знала язык и росы, и земель,

К которой ходили и птицы, и дождь,

Когда было нужно понять правду хоть.

Её домик прятался в чаще дубрав,

Где запахи мяты плывут меж трав.

На полках стеклянных стояли лучи,

Ловимые ночью в прозрачной свечи.

Там сушились листья, брусника, шалфей,

Там чайник ворчал в окруженье корней,

Там старые книги шуршали порой,

Как будто беседуя сами с собой.

Увидев сестёр, бабушка Эль вздохнула:

— Я знала, что правда уже вас коснула.

Да, сны похищены ведьмой ночей.

Теперь мир становится тише, темней.

— Морвена? — спросила Беатрис.

— Она,

— ответила бабушка, глядя в окна. —

Ей радость чужая — как боль и укор.

Она не терпит ни песен, ни зорь.

— Но как нам вернуть эти сны? — спросила

Оливия, будто уже поспешила.

Старушка сказала:

— Не силой, не гневом,

А сердцем, смекалкой и светом напевов.

Запомните, девочки: злая душа

Частенько сильна, пока страхом дыша.

Но если ей встретится сердце живое,

Она пошатнётся пред правдой порою.

Возьмите с собой этот лунный фонарь —

Он светит не ярко, но искренне вдаль.

Ещё нить клубочка — она вас ведёт,

Когда вас туман закружит и соврёт.

А этот цветок тишины берегите,

Его аромат, если страшно, вдохните.

Он шепчет душе, что в минуту любой

Добро не исчезнет и будет с тобой.

Сёстры спасибо старушке сказали,

Плащи потеплее на плечи набрали

И вышли туда, где лесная тропа

Уходила туда, где шуршала судьба.

Сначала был путь через луг золотой,

Где пчёлы гудели над тёплой травой,

Где мак покачнулся, как красный огонь,

И ветер касался им щёк, как ладонь.

Потом начались одинокие ели,

Что древние думы во тьме колыбели.

И небо всё ниже склонялось к земле,

И тени шептались в далёкой мгле.

Клубочек катился всё дальше вперёд,

Как маленький верный серебряный лёд.

И вот из кустов донёсся плачок —

Тонюсенький, робкий лесной голосок.

Под ветками, спутанный терном и мхом,

Лежал мотылёк с серебристым крылом.

Он бился, старался, но только сильней

Запутывал тонкую сетку ветвей.

— Ой, бедный, — сказала Беатрис, склонясь, —

Терпи, мы поможем тебе в этот час.

Оливия тут же колючки сняла,

Пока Беатрис его бережно спасла.

Мотылёк расправил прозрачный наряд,

И крылья его, как две искры, горят.

Он в воздух поднялся и кругом пошёл,

Как будто дорогу им новую вёл.

Внезапно вокруг, где стоял полумрак,

Зажглись огоньки — золотистый зигзаг.

— За мной, — словно шёпотом он намекал, —

Здесь лес колдовской уже многих пугал.

Они за ним шли до бурлящей реки,

Где волны толкались в утёсы-кулаки,

Где мост был разрушен, как старая песнь,

А брызги шипели:

— Не троньте нас здесь!

Река загудела:

— Куда вы идёте?

Назад возвращайтесь, пока не пропадёте.

Морвена велела мне вас не пускать,

Любого незваного в вихрь превращать.

Беатрис ступила к воде поближе:

— Скажи, разве радостно слышать, как тише

Смеются детишки во всей стороне,

Как гаснет надежда у них в тишине?

Оливия тоже добавила бойко:

— Река, ты большая, но всё же не злая.

Ты можешь решить не служить темноте.

Ну разве тебе нравится плач в высоте?

Река помолчала. Вода потемнела,

Потом вдруг светлеть понемногу сумела.

И вот из глубин, где кружился поток,

Поднялся хрустальный узорчатый мосток.

— Ступайте, — сказала река им тогда, —

Сегодня я выбрала свет, не вреда.

Я видела много, но редко порой

Встречала такие сердца пред собой.

Они поблагодарили и дальше пошли,

Пока не увидели: в ветках вдали

Сидит старый ворон с седым хохолком

И клювом стучит по коре каблуком.

— Куда же вы, юные гостьи лесов?

Неужто не страшно проклятых часов?

Туда, где Морвена кривится во мгле,

Редко доходят живые вообще.

Оливия хитро прищурилась:

— Дед,

А ты не устал от таинственных бед?

Быть может, подскажешь нам путь до неё,

А мы за услугу дадим кое-что.

Ворон сказал:

— Я люблю блеск луны

На круглых вещицах без всякой цены.

Есть что-нибудь, что мне напомнит о ней?

Тогда и скажу вам путь до теней.

Оливия тут же из кармана достала

Монетку, где звёздочка тонко мерцала.

Но Беатрис мягко сказала:

— Постой.

У нас ведь есть зеркальце с гладкой луной.

Они подарили зеркальце ему.

Ворон взглянул на сиянье в нём ту,

Что отражала и перья, и мрак,

И, хмыкнув, он каркнул уверенно так:

— Идите на юг, мимо чёрных осин,

Где мох словно бархат, а воздух как дым.

Там башня кривится у мёртвой скалы.

Но помните: с ней не справляются злы.

Сёстры пошли. Всё темнее тропа.

Казалось, и лес затаил два крыла.

Клубочек дрожал, но катился вперёд.

Луна сквозь туман еле-еле плывёт.

И вот между веток, сухих как кости,

Возникла та башня, где не было жизни.

Её силуэт, как застывший укор,

Вонзался в бесцветный, безмолвный простор.

У входа в неё, возле двери резной,

Стоял каменный дракон сторожевой.

Глаза его были рубиновый лёд,

А пасть — как пещера, где эхо живёт.

— Как внутрь попасть? — прошептала сестра.

Оливия тихо сказала:

— Пора

Использовать то, что не ждёт никогда

Ни страж, ни колдунья, ни злая беда.

Она подошла к дракону легко:

— Наверно, быть стражем тебе нелегко.

Ведь все только боятся тебя и бегут,

А я вот впервые встречаю такую красу.

Дракон удивился.

— Красу? У меня?

Обычно все шепчут: "Скорей от огня..."

Беатрис добавила мягко:

— Поверь,

Ты очень могучий и доблестный зверь.

Мы посланы ведьмой проверить твой пост,

Насколько ты верен, серьёзен и прост.

Если впустишь нас внутрь на несколько мгновений,

Мы ведьме расскажем о силе твоей без сомнений.

Дракон распрямился, польщённый весьма:

— Ну что ж, проходите. Я страж не зря.

Дверь дрогнула, скрипнула, словно зима,

И сёстры вошли в коридоры из сна.

Внутри было холодно, глухо, темно.

Картины без глаз смотрели в окно.

Зелёные свечи шипели во мгле,

И тени тянулись, как корни в земле.

По длинным ступеням, по залам пустым

Они поднимались всё выше в тот дым,

Пока не услышали звон издали —

Как будто ключи друг о друга плели.

В самом высоком зале среди паутины

Сидела Морвена у чёрной витрины.

А рядом стоял железный сундук,

Где бились все сны, как сердца в тесных рук.

Морвена подняла тяжёлый свой взор:

— Кто смеет входить в мой запретный простор?

Кто эти девчонки, что в башню пришли

И страх, как другие, с собой не взяли?

Беатрис поклонилась спокойно, без дрожи:

— Мы те, кому детские сны всех дороже.

Мы знаем, что ты их украла во мгле,

И мы их вернём всей уснувшей земле.

Морвена захохотала:

— Вернёте? О да?

Вы сами не выйдете отсюда тогда.

Моих заклинаний вам не пережить,

Я мигом сумею вас в пепел сложить.

Оливия шагнула вперёд, как искра:

— А если не сможешь? Бывает и так.

Порой тот, кто кажется очень велик,

На деле лишь тенью пугает на миг.

— Молчи! — прошипела Морвена, и тьма

Вокруг её пальцев взвилась, как змея.

Но Беатрис подняла лунный фонарь,

И свет его мягко раздвинул печаль.

— Морвена, — сказала она не спеша, —

Ты многое знаешь, но всё же душа

Добрая силам твоим не ясна.

Ты сны заперла, но не знаешь сама:

Когда добрый сон слишком долго во тьме,

Он гаснет, как иней на раннем огне.

Он станет пыльцою, исчезнет в рассвет,

И в сундуке скоро не будет их, нет.

Морвена прищурилась:

— Что за слова?

Такого не слышала я никогда.

Оливия тут же добавила ей:

— Так проверь, раз боишься потери своей.

Смотри: если сны превратятся в ничто,

Кому ты потом похвалишься что?

Останется ларь твой тяжёл и пустой,

Да только насмешка над злобой такой.

Морвена была и умна, и хитра,

Но жадность ей часто мешала с утра.

Она не могла допустить ни на миг,

Чтоб клад её вдруг безвозвратно поник.

И вот, не доверяя, но всё же боясь,

Она потянулась к ключам, торопясь.

Один за другим отворяла замки —

Тяжёлые, чёрные, злые крюки.

Раз — щёлкнуло глухо.

Два — дрогнул металл.

Три — свет сквозь щелинку уже проступал.

Четыре. Пять. Шесть.

И седьмой поворот —

И крышка поднялась, как утренний свод.

И тут изнутри вырвался свет,

Как будто бы в мире прекраснее нет:

Сны вспорхнули стаей цветных мотыльков,

Из песен, из радуг, из шёпота снов.

Там были единороги в росе,

И сказки о звёздном плывущем леске,

И тихие мамины руки во сне,

И лодочки счастья на синей волне.

Оливия тут же бросила клубок —

И он, разрастаясь, как лунный цветок,

Взвился серебристыми лентами ввысь

И настежь распахнул окно в ночь и бриз.

А Беатрис подняла выше фонарь,

И луч его стал, как сияющий дарь,

Он снам указал безопасный полёт

Над башней, над лесом, за чёрный восход.

И сны понеслись через мрак и туман,

Легки, как дыханье, сильны, как роман.

Они устремились к домам, к фонарям,

К уснувшим кроваткам, к детишкам, к дверям.

— Нет! — вскрикнула ведьма. — Вернитесь назад!

Но сны уже мчались, как звёздный парад.

Один — к мальчугану, что плакал во сне,

Другой — к его сестрёнке в далёком окне.

Третий летел к той девочке робкой,

Что спрятала куклу под старой коробкой.

Четвёртый — к малышу, что боялся грозы,

Чтоб снова ему засияли миры.

Морвена в отчаяньи жезл подняла,

И тьма на ладони её зацвела.

— Я вас превращу в неподвижный гранит!

Я сделаю так, что никто не простит!

Но в этот же миг один маленький сон,

Теплее весны и прозрачнее волн,

Подплыл к её лбу и коснулся слегка,

Как будто снежинка коснулась цветка.

Морвена застыла. Исчезла стена.

Пред ней открылась далёкая страна:

Она — ещё девочка в платьице старом,

Сидит у окна перед лунным пожаром.

Она мечтает не быть колдуньей ночей,

Не прятаться в башне от света свечей,

А просто дружить, хохотать до утра,

Плести из ромашек венки у двора.

Она видит сад, где поют соловьи,

И чьи-то тёплые, добрые шаги,

И слышит, как голос зовёт её в дом,

Где можно не прятаться больше ни в чём.

И жезл задрожал в её хрупкой руке,

И трещина будто пошла по тоске.

Не по лицу, не по ткани плаща —

По сердцу, где горечь жила, не дыша.

Беатрис подошла и тихо сказала:

— В тебе эта девочка не умирала.

Она всё ещё там, за холодом лет,

И хочет однажды увидеть рассвет.

Оливия тоже шагнула к ней ближе:

— Послушай, ведь можно жить ярче и тише

Не злостью, не завистью, не колдовством,

А чем-то хорошим, как тёплый твой дом.

Морвена смотрела на них удивлённо,

Как будто впервые за жизнь непритворно.

И хрипло, едва узнавая свой звук,

Спросила:

— А мне ещё есть куда путь?

— Есть, — отвечала Беатрис. — Всегда.

Пока не сказала ты сердцу "нельзя".

Пока ты способна хоть раз пожалеть,

Ты можешь не гаснуть — ты можешь светлеть.

Молчала Морвена.

За башней вдали

Уже начинали бледнеть фонари.

И первый рассвет, как розовый шёлк,

Коснулся стекла, где царил раньше долг.

Зелёные свечи погасли во мгле.

Тени легли неподвижно к земле.

Башня вздохнула, как после зимы

Старый сад, дождавшийся первой весны.

Морвена опустила свой жезл без слов.

С её плеч как будто упал тяжкий кров.

И в окна ворвался лесной ветерок,

Принёсший малину, сирень и восток.

А сны тем временем мчались домой —

Над речкой, над мельницей, над мостовой,

Над башнями, крышами, садом, окном,

Над каждой кроваткой, над каждым теплом.

И в ту же минуту в селеньях опять

Детишки смогли безмятежно заспать.

Кому-то приснился хрустальный олень,

Что вёл через лес золотистую тень.

Кому-то — кораблик из облачных роз,

Кому-то — как феи смеются всерьёз,

Кому-то — как мама склонилась во сне

И шепчет:

— Я рядом, не бойся во тьме.

Мальчишка в зелёной рубашке с утра

Опять побежал по дорожкам двора.

Девчушка у печки впервые за день

Смеялась, гоняя ладонями тень.

Игрушки ожили. Вернулись стихи.

Качели запели средь лёгкой листвы.

И даже у взрослых, что жили всерьёз,

В глазах появился чуть тёплый вопрос:

А может быть, где-то за гранью времён

Есть сила сильнее холодных корон?

Есть сердце, что может вернуть в тишину

Надежду, улыбку, любовь и весну?

А сёстры стояли у башни вдвоём.

Рассвет распускался над дальним холмом.

Оливия первой, смеясь, обняла

Беатрис:

— Сестра, мы вернули света!

Беатрис ответила с нежной улыбкой:

— Но если бы ты не была такой быстрой,

Такой находчивой, смелой, живой,

Я вряд ли бы справилась с этой бедой.

Оливия фыркнула:

— Ну а без тебя

Я просто бы в башню ворвалась шутя.

Ты сердце и мудрость всему придала.

Так что победили мы только вдвоём.

Они засмеялись, и утренний лес

Как будто стал светлее до самых небес.

И даже Морвена в проёме окна

Смотрела на день, словно видит сполна.

С тех пор её башня не стала дворцом,

Но мрак из неё уходил день за днём.

Она открывала ставни поутру,

Училась у птиц не сердиться к добру.

Она заваривала травы для тех,

Кто кашлял зимой или плакал от бед.

Чинила игрушки, ломавшийся дом,

И даже сажала фиалки кругом.

Порой у дверей находили мешок,

А в нём — тёплый хлеб или сладкий пирог.

Никто не писал, кто принёс этот дар,

Но все понимали: в ней треснул кошмар.

А Беатрис и Оливия вновь

Несли в королевство заботу, любовь.

Они подрастали, но свет их сердец

Был ярок, как утром сиянье небес.

Они помогали и птицам, и травам,

И тем, кто считал себя слабым и малым.

И если кому-то бывало темно,

Они приходили, как свет за окном.

Про них стали сказывать ночью зимой,

Под треск поленьев и ветер с трубой.

И бабушки тихо внучатам своим

Шептали о сёстрах с восторгом живым.

— Запомни, малыш, — говорили они, —

Не силой одной побеждаются дни.

Не громче тот, кто кричит в темноте,

А тот, кто хранит доброту в доброте.

Когда рядом мудрость и смелость живут,

Когда два сердечка друг друга поймут,

Когда есть любовь и желание спасти,

Тогда и из мрака находится путь.

Одно сердце — тихий, глубокий рассвет,

Который умеет дарить людям свет.

Другое — как искра, как песня, как смех,

Что рушит преграды легко, лучше всех.

И если однажды покажется вдруг,

Что мир потускнел и сомкнулся вокруг,

Вспомни сестрёнок, что шли сквозь туман,

Неся вместо страха надежду в карман.

Вспомни, как мудрая Беатрис смогла

Увидеть, где правда скрывалась от зла.

И как Оливия — смекалка и смех —

Открыла окно для спасения всех.

И, может быть, ночью, когда ты уснёшь,

Ты тихое пенье ветров разберёшь.

И, может, увидишь сквозь бархатный сон

Две светлые тени среди звёздных крон.

Одна — в плаще мягком рассветных цветов,

С глазами, где прячется сила без слов.

Другая — как лучик, как лёгкий полёт,

Что в самую тьму за собою зовёт.

И будут они сторожить тишину,

Чтоб сны приносили любовь и весну.

Чтоб детям на свете не снился испуг,

А снился волшебный и ласковый круг:

Где мама смеётся, где бабушка ждёт,

Где дом никогда никого не предаёт,

Где сад расцветает под пенье дождя,

Где счастье приходит, не муча, любя.

И будет над миром звенеть до зари

Преданье о сёстрах — Оливии, Беатрис.

О том, что добро не бывает слабо,

Что сердце мудрее, чем всякое зло.

Что даже в душе, где темно много лет,

Однажды опять может вспыхнуть рассвет.

Что можно спасти и других, и себя,

Когда выбираешь путь света, любя.

И если на небе качнётся звезда,

И если тебе вдруг взгрустнётся когда,

Ты просто тихонечко вспомни о них —

О двух храбрых сёстрах, о сердцах золотых.

И станет теплее и тише в груди,

И сон твой волшебный придёт впереди.

Потому что где верят в любовь и в добро,

Там чудо проходит неслышно, светло.

И в самом конце этой долгой поэмы,

Где ночи прозрачны, как лунные темы,

Скажу тебе тихо, как шёпот листвы,

О самой важнейшей из всех правоты:

Пока есть на свете такие сердца,

Как Беатрис и Оливия, — злу не царствовать до конца.

Пока кто-то добрый за свет постоит,

Ни один добрый сон навсегда не исчезнет, а снова взлетит.