Глава 4.
Прошло пару недель: утром Ира вставала раньше мужа, ставила чайник, готовила завтрак, собиралась на работу. Вечером возвращалась, готовила ужин, мыла посуду, складывала вещи, проверяла, всё ли выключено. Виктор приходил с работы, молча переодевался, спрашивал "чем помочь", садился ужинать, потом уходил к телевизору.
Ирина всё чаще ловила себя на том, что специально задерживается на работе. Не сильно - на полчаса, на сорок минут, иногда на час. Она перепроверяла цифры, перекладывала бумаги, отвечала на письма, которые спокойно могли подождать до завтра. Лишь бы не торопиться домой.
Потому что дома её ждала тишина. Совсем не та, о которой мечтают уставшие матери. А та, в которой хорошо слышно, как люди давно живут рядом, словно по привычке.
В один из вечеров, вернувшись, она увидела, что Витя уже дома. На кухне стояла сковородка с жареной картошкой, на столе - нарезанный хлеб и тарелка с солёными огурцами.
- Ты чего? Я бы сама приготовила, - спросила она.
- Приготовил уже, - отозвался он.
Она вошла на кухню и остановилась у стола. Картошка была порезана слишком крупно и поджарена неравномерно - где-то почти чёрная, где-то бледная.
Ирина открыла рот, чтобы сказать: "Ну кто так жарит?", но сдержалась. Виктор, зашедший следом, поймал её выражение лица.
- Что?
- Ничего.
- Нет, скажи.
- Я же сказала - ничего.
- Ир, ну не надо.
- Чего не надо?
- Вот этого.
Она резко повернулась к нему:
- Какого "этого"?
- Ты приходишь, смотришь так, будто я что-то не то сделал.
- Я просто посмотрела.
- Нет, ты не просто посмотрела.
Ира уже сама чувствовала, что заводится - нелепо, на пустом месте, из-за какой-то картошки. Но остановиться уже не могла:
- Ну хорошо, хочешь честно? Да, я бы приготовила по-другому.
- Так приготовь, - спокойно сказал Витя. - В чём проблема?
Она замолчала. Проблема была не в картошке. И оба это понимали.
Но никто не знал, как сказать об этом прямо, и потому они стояли на кухне, как два упрямых человека, которые ссорятся из-за ужина, хотя на самом деле ссорятся из-за целой жизни.
- Ладно, - сказала Ирина. - Давай есть.
Они поужинали почти молча, пару раз перекинувшись скупыми фразами про детей.
На следующий день Паша заскочил за инструментом, о котором писал отцу накануне. Быстро, шумно, с запахом улицы и вечной спешкой.
- Мам, привет! Пап, здорово. Я правда на минуту.
Пока Виктор искал инструмент, Павел уже стоял в прихожей, отвечал на сообщение, одной рукой натягивал куртку, другой держал чашку с чаем, который Ира успела сунуть ему в руки.
- Люда внизу? - спросила она.
- Ага, в машине.
- Ну поднялись бы.
- В другой раз, мам.
Он обнял её наспех, хлопнул отца по плечу и исчез. Дверь закрылась. Женщина ещё несколько секунд стояла в прихожей, глядя на пустое место.
- Вот и всё, - сказал Виктор, проходя мимо.
- Что "всё"? - она резко повернулась.
- Заехал, забрал, уехал, - пожал плечами он.
- И что? - резко ответила Ира.
- Ничего. Я просто сказал, - ему совсем не хотелось ругаться.
И всё же его спокойное "я просто сказал" задело её сильнее, чем если бы он сказал что-то грубое.
- Тебе всегда всё просто, - отрезала Ирина.
Виктор остановился:
- Что опять не так?
- Ничего.
- Ир...
- Да что "Ир"?! - голос у неё неожиданно сорвался. - Тебе не обидно? Не больно? Не пусто? Тебе вообще хоть что-нибудь не просто?
Он смотрел на неё несколько секунд молча:
- А ты думаешь, если я не устраиваю спектакль, значит, мне всё равно?!
- Я думаю, ты вообще ничего не показываешь!
- Потому что кто-то в этой семье должен не разваливаться на каждом шагу!
Слова прозвучали жёстче, чем он, видимо, хотел. Ира даже отшатнулась.
- Вот как?! - сказала она. - Значит, я разваливаюсь?!
- Я не это имел в виду, - оправдывался Витя.
- А что ты имел в виду?! - Ира прищурилась, глядя на мужа.
Он потёр лоб ладонью, как делал всегда, когда уставал или злился.
- Я имел в виду, что у всех дети вырастают и уезжают.
- Спасибо, я не знала.
- Не передёргивай.
- А ты не говори со мной, как с дурой!
Она ушла на кухню, гремя там громко чашками. Витя не пошёл за ней. Это почему-то разозлило ещё сильнее.
Вечером он, как обычно, включил телевизор. Ирина сидела рядом в кресле и чувствовала, как внутри всё клокочет от этого ровного бормотания новостей, от его молчаливого профиля, от того, как привычно он переключает каналы, будто ничего не случилось.
- Ты можешь хоть раз его выключить? - резко спросила она.
Виктор повернул голову:
- Что?
- Телевизор.
- А что с ним?
- Ничего. Просто выключи.
- Зачем?
- Затем, что я уже не могу это слушать.
Он молча взял пульт и выключил. В комнате сразу стало тихо. Густо, неловко, почти враждебно.
- Довольна? - спросил он.
Ирина встала:
- Не начинай.
- Это ты начала.
- Да, конечно. Я. Как всегда.
- А кто?
Она резко обернулась:
- Потому что я хотя бы пытаюсь чувствовать, что происходит!
- А я, по-твоему, не чувствую?!
- Я не знаю, что ты чувствуешь! Я вообще уже давно не знаю, что ты чувствуешь!
Виктор медленно поднялся с дивана:
- А ты когда в последний раз спрашивала?!
- Что?
- Когда ты в последний раз спрашивала не про работу, не про магазин, не про детей, а про меня?
Ирина открыла рот - и не сразу нашла, что ответить:
- Я каждый день с тобой живу.
- Это не ответ.
Он сказал это тихо. И от этой тихости стало ещё больнее.
На следующий день, в субботу, Ирина с самого утра взялась за уборку. Не потому, что было грязно. Просто ей нужно было что-то делать руками. Пылесос, ванная, кухня, полки - всё по привычному кругу. Виктор уехал в гараж.
Когда она дошла до шкафа в прихожей, то зачем-то открыла верхнюю полку и достала старую коробку с фотографиями.
Сначала просто перебирала: Аня в школе, Паша с санками, маленький Артём на ковре, семейные дачные снимки. Потом ей попалась фотография, где они с Виктором были совсем молодые - на какой-то летней базе отдыха, загорелые, смеющиеся, он держал её за плечи, а она смотрела на него так открыто и тепло, что Ира невольно задержала дыхание.
Она долго смотрела на это лицо. На себя. На него. На то, какими они когда-то были. И в этот момент вернулся Виктор.
- Нашла клад? - попытался пошутить он.
Ирина молча протянула ему снимок. Он посмотрел и усмехнулся.
- Да... Молодые.
- Мы были другие, - сказала она.
- Конечно. Все двадцать пять лет назад были другие.
- Я не про возраст.
Он поднял на неё глаза.
- А про что?
Она встала так резко, что фотографии соскользнули с колен на пол:
- Про то, что мы тогда хотя бы смотрели друг на друга!
Виктор нахмурился:
- Ир, опять?!
- Да, опять! Потому что я больше не могу делать вид, что у нас всё нормально!
- А кто делает вид?
- Ты! Ты всё время делаешь вид! Будто достаточно прийти, поесть, сесть к телевизору - и это семья!
- А что, по-твоему, семья?! - голос у него тоже стал жёстче. - Бесконечные разговоры о чувствах? Скандалы на пустом месте?
- На пустом месте?! - она почти задохнулась от возмущения. - Ты правда думаешь, что это пустое место?!
Он молчал. Ира шагнула к нему ближе:
- Мы столько лет жили детьми. Их школой. Их болезнями, институтами, свадьбами... Их проблемами. Всё время - они, они, они. А теперь у них своя жизнь. И оказалось, что мы с тобой вообще не умеем быть вдвоём.
Виктор смотрел на неё тяжело, устало:
- Не "мы", Ир.
- Что? - она замерла.
- Не "мы". Ты тоже этого не умеешь. Не только я.
Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала:
- То есть это я виновата?
- Я не сказал "виновата".
- Но подумал!
- Да, Господи... - он провёл рукой по лицу. - Ты правда хочешь честно?
- Хочу.
- Хорошо. Ты всё время жила детьми. Всё время. Даже когда они выросли. Ты знала, что любит Аня, что не любит Паша, сколько раз в день написать Артёму. А когда ты в последний раз замечала, что люблю или не люблю я?!
Ирина побледнела.
- Это неправда.
- Правда.
- Я всю жизнь для семьи...
- Вот именно, - перебил он. - Для семьи. Не для нас.
Эта фраза прозвучала как пощёчина. Она смотрела на него, не в силах сразу ответить. Потому что где-то глубоко - она понимала: в этом есть правда.
- Знаешь что, - сказала она дрогнувшим голосом. - Если тебе так плохо со мной, мог бы сказать раньше.
- А ты бы услышала?
- Не смей!
- А что "не смей"? - теперь и он сорвался. - Я тридцать лет приходил домой, делал что надо, работал, тащил, помогал, возил, чинил, решал. И всё это время мы оба думали, что потом когда-нибудь разберёмся с нами... Только этого "потом" всё не наступало!
- Значит, это я во всём виновата? - почти шёпотом спросила Ирина.
- Да не в виноватых дело! - резко ответил он. - Дело в том, что у нас с тобой давно что-то сломалось, а мы делали вид, что всё держится на детях - и этого достаточно!
В комнате повисла тяжёлая тишина. На полу лежали рассыпавшиеся фотографии: молодые они - смеющиеся, живые, настоящие.
И они же - сейчас. Двое взрослых людей, которые за много лет сказали вслух то, что оба знали и так.
Ира медленно опустилась обратно на табурет у стены. Виктор стоял посреди прихожей, тяжело дыша.
- Уйди, - тихо сказала она.
- Что?
- Просто уйди сейчас.
Он посмотрел на неё долго. Будто хотел что-то сказать, но промолчал. Через несколько секунд она услышала, как хлопнула дверь балкона.
Ирина сидела среди фотографий и не двигалась. Слёзы подступили только теперь - не от обиды, не от злости, а от страшной ясности.
Они не просто поссорились. Они впервые перестали притворяться.
Она подняла с пола ту самую фотографию с базы отдыха: молодой Витя обнимал её за плечи. Она смотрела на него так, будто впереди у них целая жизнь.
Жизнь и правда была. Только где-то по дороге они потеряли не дом, не детей, не семью. Они потеряли друг друга.
За балконной дверью стоял Виктор, сутулый, неподвижный, с сигаретой в руке, хотя он бросил много лет назад и срывался только в самые тяжёлые дни.
Ира посмотрела на него сквозь стекло. Она почувствовала не только свою боль. Ему тоже было страшно. Не меньше. Просто он умел прятать это лучше.
Она вытерла лицо ладонью, медленно собрала фотографии обратно в коробку, но одну оставила - ту, где они были молодыми.
Поставила её на тумбочку в прихожей. Не как украшение, как напоминание.
Когда он вернулся с балкона, он сразу заметил снимок. Остановился. Посмотрел на фотографию. Потом на жену.
Никто из них ничего не сказал. Но оба понимали: после этой ссоры сделать вид, что всё как прежде, не получится.