Глава 3.
День после отъезда Артёма тянулся медленно, будто кто-то нарочно убавил ход времени. Ирина сходила в магазин, хотя ничего особенно не было нужно. Просто не хотелось сразу возвращаться.
Ирина отперла дверь и машинально сказала:
- Я пришла!
Раньше в ответ обязательно что-то звучало. Голос из комнаты. Шаги из коридора. Вопрос с кухни.
Теперь никто не отозвался. Она поставила пакет у входа и медленно сняла пальто.
На кухне, как и во всей квартире было чисто. Ирина, глядя на этот порядок, почувствовала странное раздражение.
Ей было не за что зацепиться руками.
Через час позвонил Артём. Связь была хорошая, голос бодрый:
- Мам, я доехал.
Ирина села на стул так быстро, будто только этого звонка и ждала всем телом:
- Ну слава Богу... Всё нормально? Дорога как?
- Нормально. Устал, конечно, но нормально. Заселился уже. Квартира обычная, жить можно.
- Тепло там?..
Ирина всё сыпала своими заботливыми вопросами, как и всегда. Артём с пониманием ответил на каждый.
Виктор, который в это время вошёл на кухню и услышав голос сына, остановился в дверях:
- Дай мне.
Ирина неохотно, как будто звонок ещё принадлежал ей, протянула телефон.
- Доехал? - коротко спросил Виктор.
- Да.
- Машина нормально?..
Теперь Виктор задавал свои вопросы заботы сыну.
После звонка стало легче, немного. Как если бы кто-то приоткрыл форточку в душной комнате. Но почти сразу эта лёгкость сменилась новой тишиной - ещё более явной, потому что теперь было точно известно: он уже не в дороге, он уже там. Не временно. Не "сейчас вернётся вечером". Уже в другой своей жизни.
К вечеру квартира будто ещё сильнее сжалась. Ирина ходила из комнаты в комнату без особой цели: поправила плед на диване, закрыла форточку в спальне, полила цветы, хотя вчера уже поливала, вытерла пыль с комода, на котором её почти не было.
Потом встала у двери комнаты Артёма. Рука сама потянулась к ручке. Комната встретила её тишиной, в которой всё ещё чувствовалось присутствие хозяина.
Ирина вошла, поправила край покрывала - хотя и так было ровно - и сразу вышла.
На кухне Виктор уже сидел за столом. Перед ним стояла тарелка с нарезанным хлебом и сыром. Он листал новости в телефоне, но по выражению лица было видно: не читает.
- Что на ужин? - спросил он, не поднимая глаз.
Вопрос был самый обычный. За десятки лет брака - даже не вопрос, а ежедневный ритуал. Но именно сегодня он прозвучал так буднично, что Ирине вдруг захотелось ответить резко.
- Не знаю.
- В смысле? - Виктор поднял голову.
- В прямом.
- Ты из магазина пришла.
- И что?
- Ничего. Просто спросил.
Ирина открыла холодильник чуть резче, чем нужно. Достала кастрюлю с супом, потом поставила обратно. Взяла контейнер с котлетами, закрыла. Посмотрела на яйца. На творог. На пакет молока.
- Есть суп, - сказала она наконец. - Можно разогреть.
- Ну давай суп.
Слово "давай" прозвучало спокойно, без претензии. Но в нём Ирине почудилась какая-то беспомощная уступчивость, от которой стало ещё тяжелее.
Обычно ужин был действием понятным и почти автоматическим. Кто-то пришёл позже, кто-то раньше, кому-то положить больше, кому-то меньше, кто-то не любит лук, кто-то попросит хлеб, кто-то в последний момент передумает и захочет чай вместо компота. Даже когда дети выросли и разъехались, всё равно дом ещё долго жил в логике множества.
А сегодня их было только двое. И это почему-то оказалось сложнее, чем накормить пятерых.
Они сели за стол, когда суп уже немного остыл. Ирина поставила две тарелки. По привычке достала третью ложку - для Артёма - и только потом, заметив это, замерла на секунду. Медленно убрала её обратно.
Виктор сделал вид, что не заметил. Они начали есть. Стук ложек о тарелки казался слишком громким.
- Солёный? - спросила Ирина.
- Нормальный.
- Вчера вроде меньше соли было.
- Нормально, Ир.
Она кивнула и тоже попробовала, хотя знала этот вкус наизусть.
Тишина снова опустилась между ними - не мягкая, как бывает у близких людей, а неловкая, колючая, требующая, чтобы кто-то её чем-то заполнил.
- Аня звонила днём, - сказала Ирина.
- Угу.
- Спрашивала, как Артём.
- И что?
- Я сказала, что доехал.
- Ну и хорошо.
Она посмотрела на него:
- Мог бы и сам ей позвонить.
Виктор отложил ложку:
- Зачем? Ты же уже сказала.
- Это не значит, что не мог бы.
- Ир, ты сейчас о чём?
- Ни о чём.
- Нет, ты о чём-то.
Ирина раздражённо встала, взяла хлеб и снова села.
- Просто... - она помолчала. - Просто ты всегда такой.
- Какой?
- Как будто тебе всё равно.
Виктор медленно выпрямился на стуле:
- Мне не всё равно.
- Тогда почему ты никогда ничего не спрашиваешь? Не звонишь первый? Не интересуешься?
- Я интересуюсь.
- Как? Через меня?
- А что, я должен каждые полчаса названивать взрослому мужику и спрашивать, поел ли он?
- Я не про это.
- А про что?
Ирина открыла рот - и не нашла, что ответить сразу. Потому что дело действительно было не в звонках. И не в том, кто кому первый написал. И даже не в Артёме.
Дело было в чём-то более старом, глубоком, давно привычном и потому особенно трудно объяснимом.
- Не знаю, - устало сказала она. - Забудь.
- Вот именно, - тихо отозвался Виктор.
"Вот именно" прозвучало без злости, но с такой усталостью, что Ирина почувствовала укол вины. Они доели суп молча.
Потом Виктор встал, унёс тарелки к раковине и включил воду.
- Я сама помою, - автоматически сказала Ирина.
- Уже мою.
- Я сказала, я сама.
- Ир, сядь.
- Не надо мне говорить "сядь".
Виктор повернул кран, вода зашумела сильнее.
- Да что с тобой сегодня?
Он спросил негромко, без раздражения - почти растерянно. Ирина сжала в руках кухонное полотенце.
- Ничего.
- Нет, не "ничего".
- Просто... - она замолчала, потом резко продолжила: - Просто дома пусто.
Виктор перестал мыть тарелку.
- Я вижу.
- Нет, не видишь.
Он медленно обернулся:
- А ты думаешь, мне легко?
Она смотрела на него, и впервые за весь день в его голосе услышала не спокойствие, а что-то почти беззащитное.
- Ты же сидишь как будто ничего не случилось, - сказала она.
- А что мне делать? - ответил он. - Бегать по квартире? Или тоже спрашивать каждые пять минут, поел ли он?
- Не передёргивай.
- Я не передёргиваю. Я просто... - он тяжело выдохнул и выключил воду. - Я тоже понимаю, что он уехал.
На кухне стало совсем тихо. Даже холодильник как будто на секунду перестал гудеть.
Ирина опустила глаза. Виктор вытер руки полотенцем и сел обратно за стол.
- Мы с тобой как будто не знаем, что теперь делать, - сказал он после паузы.
Она подняла на него взгляд. Он не смотрел в сторону, не прятался за телевизор, не уходил в шутку. Сказал прямо. И от этой прямоты стало неожиданно трудно дышать.
- А ты знаешь? - спросила она.
- Нет.
Ответ прозвучал сразу.
Простой, честный, без мужской гордости.
- Я думала... - Ирина медленно подбирала слова. - Я думала, будет легче. Ну... потому что всё же хорошо. Он не пропал, не заболел, не случилось ничего плохого. Он просто уехал. Как и должен был.
- Угу.
- А такое чувство, будто... будто дом стал чужой.
Виктор долго молчал.
- Не дом, - сказал он наконец.
- Что?
- Не дом стал чужой.
Она смотрела на него и уже знала, что он скажет, но всё равно не была готова услышать.
- Мы с тобой, Ир, как будто сами себе чужие стали.
Слова прозвучали негромко. Даже не жестоко. Но так точно, что Ирина почувствовала, как внутри всё сжалось.
Она не могла сказать, что он неправ. И не могла сразу согласиться.
Потому что если согласиться - значит признать не только сегодняшний вечер, а целые годы.
Виктор встал первым. Не потому что разговор был закончен - просто потому что он, как всегда, не умел долго оставаться внутри таких слов.
- Пойду телевизор включу, - сказал он.
Ирина кивнула.
Через минуту из комнаты донеслись знакомые звуки вечерних новостей. Этот шум сразу заполнил квартиру, как вода заполняет пустую форму.
Ирина ещё сидела на кухне. Перед ней стояли две кружки. Она машинально налила себе чай, потом налила Виктору и отнесла в комнату.
Он сидел на диване, глядя в экран, хотя явно не видел, что там происходит.
Она поставила чашку на журнальный столик:
- Чай.
- Спасибо.
Он не посмотрел на неё. Или не успел. Ирина села в кресло у окна.
Телевизор говорил что-то о погоде, о ценах, о каком-то чиновнике, о пробках на трассе. Виктор время от времени переключал каналы, не задерживаясь нигде дольше минуты.
Ирина смотрела не на экран, а на отражение комнаты в тёмном стекле:
Диван. Торшер. Стенка. Кресло. Он. Она.
И расстояние между ними, которое стало видно так отчётливо, будто кто-то провёл мелом линию по полу.
Они были вместе. Они были дома. Они были вдвоём. И почему-то это ощущалось не как близость, а как испытание.
Телевизор работал почти до одиннадцати. Потом Виктор выключил звук, посидел ещё немного и сказал:
- Спать?
- Иди. Я сейчас.
Он встал, задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, но только кивнул и ушёл в спальню.
Ирина осталась одна в полутёмной комнате. Она подошла к телевизору и выключила его совсем. Тишина, которая наступила после него, была почти физической.
Ирина постояла посреди комнаты, прислушиваясь. Раньше в этой тишине всегда был кто-то ещё. Шорох в соседней комнате. Скрип двери. Шаги на кухню за водой. Голос: "Мам, ты не видела..." или "Пап, где мой...".
Теперь ничего. Только она. И Виктор - в спальне, за стеной. Её муж. Человек, с которым прожита целая жизнь. Человек, который сегодня сказал правду, от которой стало больно именно потому, что она была правдой: "Мы с тобой как будто сами себе чужие стали".
Ирина выключила свет и медленно пошла в спальню. Виктор уже лежал, отвернувшись к стене. Не демонстративно - просто так, как ложился последние годы. На его стороне тумбочка, очки, книга, которую он давно не открывал, стакан воды.
Она легла на свою сторону. Матрас тихо прогнулся под её весом.
Между ними было привычное расстояние - не ссора, не холод, а просто место, которое давно никто не сокращал.
- Спишь? - тихо спросила она в темноте, сама не зная, зачем.
- Нет, - так же тихо ответил он.
И снова пауза.
Ещё несколько лет назад она бы, может быть, сказала что-то обычное: про завтра, про работу, про погоду, про то, что нужно купить сахар. Но сегодня все эти слова казались фальшивыми.
- Ир.
- Что?
- Мы не обязаны сегодня это решать.
Она лежала, глядя в темноту.
- Что "это"?
- Всё.
Ирина долго молчала. Потом ответила:
- Я знаю.
Но в глубине души уже понимала: решать придётся. Не сегодня. Не ночью. Не сию минуту.
Впервые за много лет она ясно почувствовала, что проблема не в том, что дети выросли. А в том, что, когда их дом затих, оказалось: за шумом чужих жизней они слишком давно не слышали собственную.