Не сидеть бы в красном углу, а закричать бы во все горло, швырнуть в чужие лица посуду! Но нельзя, позор будет на всю жизнь… и на все село. Которое сегодня гуляет свадьбу, празднует венчание Игната и Дарьи.
И гости дальше стучали ложками, кричали «горько», тянулись чарками через стол. Лились напитки, ломились столы, богатое застолье, приветливая хозяйка Авдотья хлопотала в избе. Все как положено.
И никто из гостей не обращал внимания на бледную, замершую, словно в лед превратившуюся невесту.
От шума голосов, от пьяных криков, от густых запахов у Дарьи ломило виски. Хотя никто из гостей ничего не замечал.
Она по-прежнему сидела прямо, спина ровная, словно доска, глаза смотрят открыто вперед, а грудь колышется от мерного, ровного дыхания. Год училась ни одним движением не выдавать себя. Как давит внутри, жжет боль так, что сейчас померкнет свет в глазах.
Под локоть к Дарье нырнула тарелка с пирогами, муж Игнат подвинул. Она краем глаза видела его суровое лицо, скособоченную, искривленную фигуру. Родился таким, всю жизнь хромает. Тридцать лет, а все холостой ходил.
За все время, что шло свадебное застолье, он не сказал ей ни слова, ни доброго, ни грубого. Дарья же старалась не поворачивать в его сторону даже голову. Еще насмотрится на мужа…
Свадьба идет к концу, значит, скоро их отведут в клеть. И после проведенной вместе ночи утром свекровь должна будет показать гостям простыню.
Мол, смотрите, молодая жена невинна и чиста, как и положено.
Мать пообещала Дарье накануне венчания: все устроено, будь тихой, веди себя смирно в клети, и все обойдется. Дочка покорно кивнула головой. Уж больно ей хотелось верить в то, что так и будет.
Да и деваться некуда… Не просто так к ней, красавице, никто кроме увечного Игната так и не посватался за год.
Перед самой свадьбой вечером Дарья, когда все улеглись спать, выбралась из своей избы и по темным улицам поспешила к овину. Он стоял уже давно пустой без снопов. Но ей все равно нужно было убедиться, что от того дня ничего не осталось внутри, ни клочка ткани в щели, ни следа на утоптанном полу.
Чтобы овин стал снова просто сколоченным из бревен сарайчиком, где сушатся все лето снопы. Будто ничего год назад здесь не произошло…
В такой же жаркий, длинный день год назад здесь сломалась ее жизнь. Она несла чистое, выполосканное до скрипа белье с реки. Как вдруг кто-то схватил ее и силой увел в овин.
Корзина выпала из рук, Дарья выгнулась в немом крике. Но сын старосты, хмельной, грубый детина, силой увёл её. Не боясь ее вскрика, не скрываясь. Зачем прятаться, все равно никто не поверит девке…
Через два месяца мучителя Дарьи нашли ниже по течению. Прямо в речке. Случилось все во хмелю, когда он решил искупаться в жаркий день. Судьба сама с ним расквиталась
Да только заневестившейся Дарье было от этого не легче. Все равно поползли по деревне слухи, хотя толком никто ничего не знал. На злые языки не накинешь платок…
***
А сегодня в день свадьбы отец ее обидчика, деревенский староста Ерофей, сидел за соседним столом на почетном месте, напротив молодых. И вместе с остальными гостями поднимал тяжелую чарку в руке. Смотрел на невесту и поздравлял жениха.
Дарья перевела взгляд на Матрену. Тетка сидела у дальней стены, в самом темном углу на краю лавки. Черная фигура в черном, поношенном сарафане. Одна в пустом пятне, которое образовалось вокруг нее в многолюдной, до отказа набитой гостями избе. Соседей по столу рядом с Матреной не было, все сторонились ее.
Мужик, протискиваясь мимо, бросил ей через плечо резкие, грубые слова. Бабы качали головами и шушукались.
Дарья знала, что они говорят, слышала сама не раз эти сплетни. Что молоко у коров пропадает, стоит Матрене появиться во дворе, что скотину она портит своим тяжелым взглядом. Но тетка Матрена взглядов и шепотков будто не замечала. Лишь куталась зябко в платок, хотя в избе было не продохнуть от жарко натопленной печи и дыхания десятков людей.
А пальцы ее перебирали край платка, мелко, быстро, на один и тот же манер.
– Вековуха, – шептались соседки.
– Незамужняя, ничья, – хихикали девки у двери.
– Лишний рот в чужом доме, – гудели степенно старики.
Матрену позвала мать, настояла, чтобы тетка пришла на свадьбу. Хотя все в деревне знают: вековуху звать не принято, это дурная примета.
От тетки Дарья перевела взгляд на мать. Та улыбалась гостям, подливала, кланялась свекрови. Только дочка заметила, как руки ее тоже мечутся в нервной лихорадке. То скручивают край нарядного платья, то теребят платок, то потрогают край стола без надобности.
Не укрылось от Дарьи и то, как Авдотья, свекровь и хозяйка этого двора, метнула в мать короткий, тяжелый взгляд. Мать вздрогнула, отвела глаза и будто стала меньше ростом, согнулась под взглядом Авдотьи. Дарья не знала, что происходит, но поняла по их переглядам: мать боится. Боится Авдотьи.
И отводит глаза, сутулится, придавленная невидимой тяжестью из-за нее… Из-за дочери.
Староста поднялся, и горница притихла. Уважаемый человек держит слово. Он произнес правильные слова о крепком доме, Божьем благословении и честном потомстве.
А потом тихо, будто самому себе, вспомнил сына.
– Живите, пока воля Божья. У каждого своя судьба, моего единственного сына давно нет рядом.
Гости опустили глаза в тарелки, кто-то перекрестился.
Дарью же будто огнем окатило. Перед глазами все поплыло, горница, гости, стены и окна, все слилось в одно мутное пятно. Если бы не впилась пальцами в край стола, сминая скатерть, то, наверное, не усидела бы, упала бы на пол и забилась в отчаянии. Как в тот день.
Она провалилась туда на несколько мгновений. Не было свадьбы, не было чужой избы, мужа. Только свет, бьющий в щели овина, и запах прелой соломы.
Рука сбила плошку с брагой, напиток расплескался в стороны… И все исчезло.
Дарья разжала пальцы, спрятала дрожащие руки под стол, подальше от любопытных взглядов. Никто не заметил. Кроме, может быть, тетки Матрены, которая смотрела на нее из своего угла.
После здравицы Ерофей с мужиками двинул на двор продышаться. Следом двинулась Авдотья к ушату в сенках, где стоял в холодке свежайший квас для гостей.
Ни молодые, ни гости не видели, как Ерофей перехватил Авдотью у крыльца. И зашептал ей горячо:
– Я не слепой, Авдотья. Вся деревня уже год болтает про Феклину дочку. Никто к ней не сватался, потому что порченая. А ты берешь. С чего бы? – и прищурился хитро. – Задумала что-то, я сразу смекнул.
А потом он вдруг вцепился костлявыми пальцами в округлое плечо.
– Вот что, мне твой надел у реки нужен. Чтобы завтра же бумагу подписала. А не отдашь добром, так при всем народе скажу, что ты сына на порченой женила. Прямо на сходке тебя опозорю, так и знай. Тебя потом будут обходить все за три версты да в спину плевать.
У Авдотьи лицо не изменилось, будто и не слышала слов Ерофея. Ничего она ему не сказала, дернула плечом и нырнула в избу назад. И лишь в темноте губы ее опустились вниз.
Нет, соглашаться на условия Ерофея нельзя! Отдашь ему землю и будешь трепыхаться всегда, как рыба на крючке. Он мужик жадный, не остановится.
Заговорит он утром, и если она сделает то, что задумала, то станет соучастницей. Из хозяйки, из уважаемой крестьянки превратится в такую же изгнанницу, что и вековуха Матрена. И ведь сама же эту беду в дом пустила, сама согласилась и по рукам ударила…
Авдотья поджала губы, глядя на невестку. Сидит, глаза не опускает, бесстыжая. Ну уж нет, как пустила в дом, так и выпру!
***
Когда за окнами солнце стало багровым и скатилось к горизонту, гости на заплетающихся ногах начали расходиться по домам.
И Фекла повела Дарью к клети, где уже ждал Игнат. На красном от хмеля лице матери застыла улыбка, будто гвоздями ее приколотили. Она все кланялась и кивала, хотя гостей уже и не было вокруг. А сама торопливо шептала и мяла платье невесты.
Расправляла рукава, затягивала поясок, вытягивала складки. Словно вплести хотела свои слова в ткань как узор.
– Авдотья все сделает. Ты смолчи только, не противься мужу, не плачь. Простыня будет как надо, никто ничего не узнает.
Дарья одними губами спросила:
– Корову ей обещала за это?
Мать вздрогнула, завертела головой, не слышал ли кто. И зашикала на дочку:
– Тихо, молчи. Пускай и корову, главное, что согласилась она на уговор. А так бы опозорилась ты утром. Ведь сама знаешь, что будет.
– Как же вы жить будете без скотины, матушка?
Не из жалости к родителям Дарья спросила, хотя понимала, что мать отдала огромную цену за ее честь. А от злости, которая шла буром изнутри, давила и заставляла спорить. Ведь ее вины нет! Почему же страдать должна за чужой грех?!
А Авдотья вдруг залилась слезами, перекрестила дочку. Потом поймет, сейчас все устроилось, прикрыли грех.
– Не твоя печаль. Ты теперь для нас отрезанный ломоть, уж я позаботилась о тебе. А теперь ты – жена, входи в дом. О нас не думай.
И вдруг Дарья вырвала руку, кинулась через сенки и двор в горницу. Подлетела к Матрене, что также сидела в пустом углу.
– Ты сожгла?
Тетка чуть качнула головой, но промолчала. Только коротко, на мгновение, прижала ладонь к боку, будто проверяла, на месте ли что-то. Дарья отшатнулась в сторону! Оставила, значит…
Авдотья уже прибежала следом, зашипела, оглядываясь по сторонам.
– Ты что же творишь? Тебе идти пора. Не противничай, такая цена заплачена. Иди, муж ждет.
И повела Дарью, как ведут лошадь на поводу, притихшую, поникшую и бледную, снова к двери в клеть. Там толкнула дверку и отпустила руку дочери. Дарья сделала шаг и оказалась в клети, где сегодня приготовила брачное ложе для молодых Авдотья.
Здесь пахло сеном и свежим деревом. И дышать было легче, стих гул людских голосов.
Кто-то снаружи завел песню заунывную, долгую. Игнат осторожно притянул к себе молодую жену.
Дарья закрыла глаза, чувствуя, как тело наливается каменной тяжестью. А Игнат заметил, что невеста притихла. И… вдруг остановился. Терпеливо ждал, пока она вздохнет наконец, и только тогда продолжил. С заботой, медленно, будто знал, что ей может быть больно.
Когда все закончилось, Дарья долго лежала, глядя в потолок, пытаясь понять, откуда он знает.
***
Утром клеть наполнилась золотым солнечным светом, и вместе с ним начал расти гул людских голосов. Гости собрались и ждали. Кажется, вся деревня пришла. Немудрено, ведь давно уже слухи плохие ходят про Дарью. Потому и женихи к ней не спешили, хотя девка – загляденье. Да все равно никому не нужна нечистая невеста.
Распахнулась дверь, свекровь широко шагнула в клеть, сдернула с настеленного ложа простынь. Абсолютно чистую, без единого пятнышка…
И Дарья опустила голову. Сейчас все случится! Авдотья прикроет ее позор, никто никогда не узнает о случившейся беде. И она навсегда останется виноватой для свекрови и мужа.
ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА В ПРЕМИУМ (правила Дзена не позволяют в свободном доступе публиковать настолько эмоционально-откровенные рассказы) 2 часть ⬇️