На экране монитора — старое фото из сети, из общего хранилища забытых дней. Мой класс, выпускной семьдесят восьмого года. Все стоят в три ряда в школьном актовом зале, на фоне видавшего виды плюшевого занавеса, — заполняя собой пустоту пространства; смотрят в объектив серьёзно и окончательно, словно уже исполнили всё своё назначение на земле. Серьёзные, правильные — как люди, знающие своё место в мире.
А меня там нет.
Я отсутствую в их общем числе, и место моё осталось незанятым, зарастая сорок пять лет тишиной и пылью. Будто я и не стоял никогда на этой земле вместе с ними, не дышал одним воздухом, не грелся одним солнцем.
Я гляжу на эту выцветшую бумажку, на потрескавшуюся эмульсию — и вспоминаю, как всё это было на самом деле.
Сначала все вдруг решили сделать фото в школьном саду. Садом это называлось по привычке, по расписанию, по бумаге. На деле же — несколько деревьев, кусты сирени да тополя, корявые от ветра и оттого, что их некому было обрезать. Я теперь уже не припомню точно, что там росло. Может, летом земля покрывалась клумбами стараниями учителя труда или учителя ботаники, а может, и сообща они старались — потому что в те годы всё делалось вместе, даже цветы сажали коллективным усилием рук и труда.
Но пока собирались, пока выстраивались в шеренгу ожидания, небо сжалось и закапало. Дождь пошёл тихий, нерешительный, будто сомневался в своём праве смачивать землю. И народ сразу дрогнул. Все захотели обратно, в сухость здания, опасаясь за свои выходные одежды.
А мне вдруг представилось, как бы здорово мы смотрелись там — мокрые, живые, под зонтами. Я просил и учителей, и директора — человека тогда ещё молодого, лет сорока пяти, с лицом не уставшим от отчётов и планёрок. Память о нём у меня до сих пор светлая, не запылённая: он ещё верил, что школа — это не учреждение, а место, где формируются люди.
Просил и ребят:
— Давайте здесь! Ну и что, что капает? Возьмём зонты, разноцветные — они же разные, яркие… будет кадр настоящий, не актовый!
Откуда в моей голове взялись эти цветные зонты — сейчас ума не приложу. Это была, должно быть, сама идея души, ищущей праздника. Семья моя жила небогато: какой-то зонтик конечно был, но как вещь редкая, бережливая, а уж о цветном и речи не шло. Да и не производили их тогда для простых людей — а если и производили, то редко. Но в тот миг я видел их почти физически: яркие купола, которые должны были защитить наши юные головы от унылой сырости мира.
Меня, конечно, не послушали. Учителя засуетились, замахали руками, погнали всех в здание:
— Промокнете, заболеете, идите в зал!
А мне стало ужасно обидно — до колючей боли в груди. Не то чтобы я хотел кому-то что-то доказать… нет. Но картинка в моей голове была такой настоящей, такой живой — а они выбирали мёртвый зал.
«Ну и стойте там, в своей тесноте», — подумал я с тоской и злостью, которые тут же утомились от самих себя.
И не пошёл со всеми. Просто развернулся на своих детских ногах и зашагал домой — под тот самый дождь, которого так боялись другие. Вглубь своей отдельной, никем не замеченной жизни. Прочь от этого здания, от коллектива, от этого фотографического действа.
И дождь был мне уже не враг, а товарищ.
Честно говоря, я довольно быстро об этом забыл. Душа устроена так: она сбрасывает с себя лишнюю тяжесть, чтобы продолжать главное дело — жить. Ну, не будет у меня этой фотографии — и ладно. Хотя снимок был оплачен родителями, я его потом так и не забрал. Жизнь впереди казалась большой и интересной, и в ней было место многим событиям — кроме этого.
Потом я жил, работал, изнашивал своё тело в трудах и заботах, а память о том дне неторопливо покрывалась слоями других, более твердых воспоминаний.
И вот, спустя сорок пять лет, я увидел в сети это фото. Потерявшее цвет, зернистое, с трещинами — как старая фреска на разрушенной стене. И сохранил его себе: нажал на кнопку — файл упал в папку, в цифровое хранилище памяти. В конце концов, за него было уплачено — деньгами, временем, молодостью, и тем дождём, который, кажется, шёл тогда только для меня одного.
Странно и грустно: меня там нет, а я до сих пор помню тот день, наверное, лучше многих, кто застыл на этой пожелтевшей бумаге. Кого-то уже, наверняка, нет. Кто-то забыл себя прежнего, превратившись в другого человека. Кто-то живёт совсем в другом измерении.
А я всё ещё помню те воображаемые зонтики, которых на самом деле ни у кого из нас тогда не было.
Они существовали только в моём сознании — но так же реально, как тот дождь, как этот экран, как моё дыхание в комнате, как пульс, который всё ещё стучит в моём запястье.