Зарекался читать Фрейда на ночь, но снова он вызвал у меня бурю эмоций относительно уровня упоротости аналогий и попыток натянуть сову на шар голубой.
Неясность легенды о Прометее, как и других мифов об огне, увеличивается тем обстоятельством, что огонь, должно быть, казался древним неким аналогом любовной страсти, мы бы сказали: символом либидо. Тепло, излучаемое огнем, вызывает то же ощущение, которым сопровождается состояние сексуального возбуждения, а пламя по форме и движениям напоминает действующий фаллос. Не может вызывать сомнения, что пламя в мифическом понимании являлось фаллосом, об этом свидетельствует еще легенда о происхождении римского царя Сервиуса Туллия. Когда мы сами говорим об изнуряющем огне страсти и об извивающемся пламени, сравнивая, таким образом, пламя с языком, то мы не слишком-то далеки от мышления наших примитивных предков. В нашем выводе о добывании огня тоже содержалась предпосылка, что для первобытного человека попытка затушить огонь собственной мочой означала сладострастную борьбу с другим фаллосом.
Таким образом, тепло огня — тепло от возбуждения, следовательно, пламя — фаллос, о чем говорит легенда — извивающееся пламя сравнивается с языком («языки пламени»). Ergo, фаллос = пламя = язык. Язык — фаллос = к-гус — полноценный акт, сопровождающийся обоюдным теплом. Плюс в конце абзаца вопрос — как же девушки, с завистью к пенису, не мочились на костер, сладострастно борясь с другими фаллосами на равне с мужиками?
Возможно, путем такого символического уподобления в миф проникли и другие, чисто фантастические элементы, которые переплелись в нем с историческими. Едва ли можно отделаться от идеи, что если печень — местоположение страсти, то символически она означает то же самое, что и огонь, и что тогда ее ежедневное истощение и обновление — точное изображение свойства любовного желания, которое, ежедневно удовлетворяясь, ежедневно возникает вновь. Птице, утоляющей голод печенью, придается при этом значение пениса, которое не чуждо ей и в других случаях, о чем позволяют судить легенды, сновидения, словоупотребление и пластические изображения древности. Следующий небольшой шаг приводит к птице Феникс, которая возрождается вновь омоложенной после каждой своей смерти в огне и, скорее и вероятнее всего, подразумевает в действительности вновь оживший после изнеможения фаллос, как заходящее в вечерней заре, а затем вновь восходящее солнце.
Выходит, «сидит в печенках» — это очень страстное явление, и от ненависти до любви, как говорится. Вторая попытка в категорический силлогизм: Печень = огонь (согласно предпосылке печень = страсть); Птица ест печень (явление, пожирающее страсть) = пенис. Из предыдущего силлогизма выходит, что птица = язык. Уровень упоротости нарастает аки снежный ком.
И еще — очень интересные у него легенды и словоупотребления о птицах-пенисах. Что-то из разряда Хорус (Гор, «недостижимый; тот, кто высоко»), бог неба и солнца, бог, с головой сокола — всего-навсего оказывается фаллосом, победившим Сета. А если Сета придумали древние люди, выходит, он является более древней формой антропоморфа, из предыдущей предпосылки следует то, что он проигрывает сладострастную борьбу с другим фаллосом-костром.
В неожиданном месте мы встречаем превращение в противоположность в другом мифе, который, видимо, имеет очень мало общего с мифом об огне. Лернейская гидра с ее бесчисленными извивающимися змеиными головами, среди которых одна бессмертная, представляет собой, судя по названию, водяного дракона. Герой Геракл борется с ней, отрубая ее головы, но они постоянно вырастают вновь, и он справился с чудовищем лишь тогда, когда прижег огнем бессмертную голову. Водяной дракон, которого укрощают огнем, — в этом же нет никакого смысла. Зато есть, как в очень многих сновидениях, искажение явного содержания. Тогда гидра — это огонь, извивающиеся змеиные головы — языки пламени, и как доказательство своей либидозной природы они демонстрируют, подобно печени Прометея, феномен отрастания заново, феномен обновления после попытки уничтожения. Геракл тушит этот огонь водой. (Бессмертная голова, вероятно, сам фаллос, его уничтожение — кастрация.) Но Геракл еще и освободитель Прометея, убивающий птицу, клюющую.
Единственное место, где Фрейду можно простить его любовь ниже пояса, Гидра и рубящий ее меч — вполне себе отличная аналогия пениса и страха кастрации. Не даром Гидра — женского рода, у нее тоже должно быть зависть к Гераклу сохранилась, поэтому она двойственно ему отвечает, не смотря на свою гибель в итоге.
Но все равно остается привкус некоторой шизы, желания все переиначить, и что в итоге не водная гидра и прижигание огнем влечет ее смерть, а на самом деле древние ребята (те самые, которые знали, зачем надо мочиться на пепелище).
И древний человек, который вынужден был обходиться тем, что постигал внешний мир с помощью своих собственных физических ощущений и физического состояния, не мог не обратить внимание на аналогии, которые ему указало поведение огня, и не воспользоваться ими.
Неописуемо глубокая вера в осознанность древнего человека, который, проводя сложные фрейдовские ассоциации, мочится на костер среди собранного городища, лишь бы победить мифический фаллос (или все-таки язык, или язык — тот же фаллос?). Казалось бы, можно сюда притянуть Юнга с его коллективным бессознательным, и допустить, что образ огня был устоявшейся формой культурного явления, но это уже другая история. И постоянный argumentum ad penis для поддержания своей теории либидо — это очень тяжело читается.
PS: с чего вообще все началось? По мере прочтения задумался, что если я, будучи несведущ в делах психологических, попаду на кушетку к психоаналитику с проблемой, допустим, неуверенности в себе и необоснованном страхе внешнего осуждения, то встречусь со специалистом, обучавшимся(-шейся) по книгам Фрейда.
Как заметил один хороший человек в книге «Крах психоанализа» (хороший человек — Г. Уэллс, но не Герберт, а Гарри), что товарищ Фройд, аки товарищ Троцкий — скорее лидер секты аналитиков, вождь идущих по его стопам, нежели просто основатель. И вполне закономерно, что будущие аналитики учатся сначала Фрейдовскому психоанализу, а затем уже открывают для себя Лакана, Шандора Ференци, Кляйн и иже с ними.
Но становится страшно, что практические проблемы, да и вопросы поиска себя будут, хоть и отчасти, основываться на теориях о пламени-пенисе и птицах-пенисах, клюющих печень-символ страсти, как и огонь. Как не сломать в этом всем голову (тут я опечатался и написал «головКу») — непонятно, но тревожно за пациентов и самих специалистов.
Хотя надежда есть, что это все — Фрейдовское теоретизирование, интересное только в качестве художественного текста и способностей мозга к фантазиям, и в некотором смысле к апофении. Впрочем, психоаналитики могут и сами критически посмотреть на старика Зигмунда, сделав свои, более современные и практичные выводы ради себя и своих анализантов.