Я поднималась на четырнадцатый этаж пешком. Каждый раз. Лифт в элитном доме был просторный, зеркальный, с мягким светом – но я не могла. Двери закрываются, стены сжимаются, воздух кончается. С восьми лет, после случая в подвале – застряла на четыре часа, в темноте, одна. С тех пор – только лестница.
Мне тридцать восемь. Фотограф. Не тот, который снимает свадьбы и детские праздники. Я снимаю квартиры для риелторского агентства. Интерьеры, комнаты, виды из окон. Кнопочный телефон «Сименс» в кармане, плёночный «Кэнон» на шее, сумка с объективами на плече. Две тысячи пятый год. Цифровые камеры уже есть, но агентство платит за плёнку – клиентам нравится фактура.
Дома – мать. Тамара Сергеевна. Шестьдесят три года, после инсульта. Левая сторона не работает. Лежит, смотрит телевизор, иногда плачет. Я мою, кормлю, переворачиваю. Сиделку не потянуть – тысяча рублей в день, у меня столько нет. Поэтому съёмки – между кормлениями. Утром покормила, убежала. К обеду – назад. Вечером – опять.
Элитный дом на Кутузовском. Четырнадцать этажей, консьерж, мраморный холл. Квартира – трёхкомнатная, потолки три с половиной метра, паркет, люстры. Хозяйка – Маргарита Львовна Каширина. Семьдесят два года. Продаёт квартиру, переезжает к сыну в Германию.
Я позвонила в дверь, запыхавшаяся после четырнадцати пролётов.
– Вы пешком? – Маргарита Львовна стояла в дверях, высокая, прямая, с серебряной брошью на воротнике. Волосы – белые, уложены назад, гладко.
– Да. Лифт не люблю.
– Четырнадцатый этаж?
– Привычка.
Она посмотрела на меня странно. Но впустила.
Квартира была красивой – тяжёлые шторы, книжные шкафы, ковры. Я начала снимать. Гостиная, кухня, спальня. В коридоре – стена с фотографиями. Семейные. Чёрно-белые, цветные, разных лет.
Я подошла ближе, чтобы снять общий план коридора. И замерла.
На одной из фотографий – девочка лет семи-восьми. Тёмные волосы, широко расставленные глаза, острый подбородок. Улыбается. На левом запястье – родинка. Маленькая, тёмная, круглая.
Я опустила камеру. Посмотрела на своё запястье. Родинка. Маленькая, тёмная, круглая. На том же месте.
Лицо на фотографии было моим. Мой нос, мои скулы, мой подбородок. Как будто кто-то сфотографировал меня в детстве – но я знала: этого фото у меня нет. Меня никто не фотографировал в восемь лет.
– Красивая девочка, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Маргарита Львовна подошла. Посмотрела на фото. Потом на меня. И побледнела.
– Это Вика, – сказала она. – Моя дочь.
– Она...
– Пропала. В семьдесят пятом. Ей было восемь. Ушла из школы и не вернулась. Искали два года. Не нашли.
Маргарита Львовна смотрела на меня. Глаза – тёмные, внимательные. Она смотрела так, будто видела кого-то другого.
– Вы очень на неё похожи, – сказала тихо.
Я собрала вещи. Доснимала комнаты быстро, почти не глядя в видоискатель. Руки работали, голова – нет.
На лестнице, между десятым и девятым этажом, я села на ступеньку. Достала телефон. Набрала маму.
– Мам, ты как?
– Нормально. Суп на плите, – голос слабый, невнятный.
Я хотела спросить. Хотела сказать: «Мам, расскажи про моё детство. Расскажи, откуда я». Но не сказала. Тамара Сергеевна после инсульта – не тот человек, которому задают сложные вопросы.
*
Я вернулась через три дня. Не по работе – фотографии были готовы, отдала агентству. Вернулась сама. Поднялась на четырнадцатый пешком.
Маргарита Львовна открыла, будто ждала.
– Проходите.
Мы сели в гостиной. Чай в тонких чашках, сахарница с щипцами.
– Я хочу спросить про Вику, – сказала я.
– Я знаю.
Она достала альбом. Толстый, в кожаном переплёте. Открыла.
Вика. Год, два, три, пять, семь. Те же глаза, тот же подбородок. И родинка – на каждой фотографии левое запястье, маленькая тёмная точка.
– Она родилась в шестьдесят седьмом, – сказала Маргарита Львовна. – Как вы?
– Да.
– В каком месяце?
– В марте.
Маргарита Львовна закрыла глаза. Потом открыла.
– Вика родилась в марте шестьдесят седьмого. Двойня. Но вторую девочку... – она замолчала. Потом продолжила: – Вторую девочку мне не отдали.
Я не дышала.
– Я была молодая. Тридцать четыре. Муж – военный, в командировке. Роды тяжёлые. Двойня. Врач сказал: «Одна слабая. Не выживет». Я подписала отказ. Мне сказали – она умерла через два дня.
– Но не умерла, – сказала я.
– Не знаю. Я двадцать лет верила, что умерла. Потом – когда Вика пропала – начала сомневаться. Стала искать. В роддоме документов не осталось. Врач умер. Медсёстры разъехались.
Я сидела и слушала. Чашка остывала в руках.
– Вы думаете, что я – та вторая? – спросила я прямо.
– Я думаю, что вы очень похожи на мою дочь. И что вы боитесь лифтов. Вика тоже боялась. После того как застряла в подвале нашего дома. Ей было семь.
Подвал. Четыре часа. Темнота.
– Я застряла в подвале в восемь лет, – сказала я. – В нашем доме, на Сокольнической.
– Вика застряла в подвале этого дома, – Маргарита Львовна показала на пол. – Этажом ниже. Ей было семь. После этого она не ездила в лифте.
Совпадение? Или нет?
Я достала из сумки фотоаппарат. Не «Кэнон» – другой. Старый «Зенит», с потёртым корпусом, без плёнки. Ношу с собой всегда – как талисман. Мать говорила: «От деда. Он фотографом был».
Маргарита Львовна увидела «Зенит». И встала.
– Откуда у вас это? – голос изменился. Стал другим – не спокойным, а звенящим.
– От деда. Мать говорила.
– Этот аппарат, – Маргарита Львовна взяла его осторожно, повернула. На нижней крышке – царапина, длинная, от края до края. – Я его помню. Его отдали с ребёнком. Когда вторую девочку забирали – медсестра сказала: «Мать просила передать. От неё».
Я не двигалась. Маргарита Львовна держала «Зенит» и плакала. Тихо, без звука. Слёзы шли по морщинам, как по руслам.
– Это был мой аппарат, – сказала она. – Мой. Я попросила передать – если девочка выживет. Чтобы у неё было что-то моё.
Тишина.
– Значит, я не умерла, – сказала я.
– Значит, не умерла.
*
Я не рассказала маме. Тамара Сергеевна лежала, смотрела телевизор. Я кормила её, мыла, переворачивала. Она вырастила меня. Назвала Ларисой. Водила в школу. Ругала за двойки. Забирала из больницы, когда в шестнадцать лет я сломала ногу. Она – моя мать. Это не менялось.
Но Маргарита Львовна – тоже.
Через неделю я пришла снова. Поднялась пешком. Маргарита Львовна открыла дверь.
– Я подала запрос в роддом, – сказала она. – Через адвоката. Архивы за шестьдесят седьмой год сохранились – в подвале больницы. Нашли запись: двойня. Девочка один – Виктория. Девочка два – передана для усыновления. Запись усыновления: Тамара Сергеевна Кудрявцева.
Мамина фамилия.
Я прислонилась к дверному косяку.
– Войдите, – сказала Маргарита Львовна.
– Подождите.
Я стояла на пороге и дышала. Лестничная площадка. Открытое пространство. Воздух. Мне нужен был воздух.
Потом вошла.
Мы сидели на кухне. Маргарита Львовна показала копию записи. Всё совпадало: дата, роддом, фамилия матери-усыновительницы.
– У меня была сестра, – сказала я.
– Да.
– Она пропала.
– Да. В семьдесят пятом. Ей было восемь. Ушла из школы. Больше никто не видел.
Я посмотрела на стену с фотографиями. Вика в семь лет. Мой двойник. Моя сестра.
– Вы её всё ещё ищете?
– Тридцать лет, – сказала Маргарита Львовна. И впервые за всё время улыбнулась. – Но сегодня я нашла другую дочь.
Я не ответила. Но когда уходила, Маргарита Львовна вышла на площадку. Четырнадцатый этаж.
– Лариса.
Я обернулась.
– В следующий раз – поднимитесь на лифте. Я поеду с вами. Вдвоём не страшно.
Я посмотрела на двери лифта. Зеркальные, блестящие. За ними – тесное пространство, стены, потолок. Страх. Всегда страх. С восьми лет.
Но рядом стояла женщина, которая тридцать лет искала пропавшую дочь и нашла другую. Которая отдала новорождённой фотоаппарат – чтобы у той было что-то её.
– Ладно, – сказала я. – В следующий раз.
Я пошла вниз по лестнице. Четырнадцать пролётов. На каждом – думала. О Вике, которую не нашли. О Тамаре Сергеевне, которая растила меня и молчала. О Маргарите Львовне, которая ждала тридцать лет.
На первом этаже я остановилась у лифта. Нажала кнопку. Двери открылись. Зеркала, свет, тесно.
Я вошла. Двери закрылись. Я считала этажи: один, два, три. Руки тряслись. Но я ехала. Вверх. На четырнадцатый. К матери, которую нашла в чужой квартире, на стене с фотографиями.
Двери открылись. Маргарита Львовна стояла на площадке. Ждала.
– Вы поднялись, – сказала она.
– Поднялась.
На запястье – родинка. Маленькая, тёмная, круглая. Такая же, как у девочки на фотографии. У сестры, которую я никогда не видела. У матери, которую нашла на четырнадцатом этаже.
—
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы — включите уведомление
👍 Поддержите лайком или подпиской — для меня это важно
📳 Я в MAX