— Не надевай ей кольцо!
Голос ударил по стеклянным сводам оранжереи, и струнный квартет в углу сбился. Скрипка взвизгнула, виолончель замолкла на полуслове. Гости на задних рядах синхронно обернулись.
Роман замер с полуподнятой рукой. Его пальцы уже тянулись к бархатной подушечке, где на белой атласной ленте лежали два кольца. То, что поменьше, платиновое, гладкое, — для него. То, что с крупным бриллиантом, — для Дианы. Он заказал его у ювелира за три месяца до этого дня. Камень был редкой огранки, «подсолнух», и стоил столько же, сколько новый кроссовер.
Духота под куполом стала невыносимой.
Роман оттянул пальцем жесткий воротник сорочки. Под плотной тканью пиджака по спине скатилась капля пота. Ему было сорок шесть. Он слишком много работал последние годы, особенно после того, как семь месяцев назад бесследно исчез Максим — его друг, соучредитель и единственный человек, которому он доверял безоговорочно. Тогда, в первые недели после пропажи, Роман не спал ночами. Он объездил все морги, все больницы, давал объявления в газеты. А через десять дней пришли люди из службы безопасности банка и показали выписки: со счетов компании ушли огромные суммы. Подписи были Максима. Или очень искусная подделка. Следователи тогда пожали плечами: сбежал за границу с деньгами, дело житейское. Роман не хотел в это верить, но улики складывались одна к другой.
Диана появилась через месяц после исчезновения Максима. Она пришла к нему в офис с каким-то мелким предложением по декору, но осталась на ужин. Тридцатидвухлетняя, с идеальной осанкой, в платье из плотного кремового шелка (сегодня на ней было точно такое же, только новое), она смотрела на него так тепло, что в этом чувстве хотелось просто раствориться и забыть обо всех трудностях. Роман тогда подумал: это знак. Жизнь забирает одного человека, но дарит другого.
И вот сейчас, под стеклянным куполом старой оранжереи ботанического сада, где аренда для выездной регистрации стоила почти столько же, сколько скромная квартира на окраине города, он должен был надеть это кольцо на её палец. Диана мечтала о церемонии среди тропических растений. Воздух был пропитан сыростью и запахом огромных белых лилий, которыми декораторы щедро украсили кованую арку. Роману эти цветы всегда напоминали похороны. Но он согласился. Ради неё.
А потом закричала девочка.
Она шла по вымытой до блеска терракотовой плитке, оставляя грязные мокрые следы. На вид ей было не больше двенадцати. Несуразная, слишком большая серая куртка висела на худых плечах, подол был забрызган уличной грязью, а из-под натянутой на самые брови шапки торчали слипшиеся русые пряди. Она тяжело дышала, сжимая в руках застиранный тканевый рюкзак. Правая кроссовка была развязана, и шнурок волочился по полу, как змеиная кожа.
Регистратор, женщина с высокой прической, промокнула лоб платочком и растерянно замерла. Она не знала, продолжать ли церемонию.
Диана первой пришла в себя.
— Что здесь происходит? — её голос прозвучал тихо, но с такой металлической ноткой, что Роман удивленно моргнул. Он никогда не слышал от неё такого тона. — Охрана на входе уснула? Выведите посторонних. У нас закрытое мероприятие.
Двое парней с бейджами торопливо двинулись по проходу к девочке. Один уже протягивал руку, чтобы взять её за локоть.
— Рома, милый, не отвлекайся, — Диана снова повернулась к жениху, мгновенно вернув лицу мягкое выражение. Улыбка стала прежней — тёплой, чуть застенчивой. — Наверное, кто-то из местных забрел. Продолжаем.
Но Роман не смотрел на неё. Он неотрывно смотрел на девочку, которую охранник уже взял за локоть. Ребёнок вырывался, упрямо упираясь стертыми ботинками в плитку. Из-под шапки выбилась прядь волос — русых, с желтоватым отливом, как у человека, который давно не ел нормальной еды.
— Отпустите её, — громко сказал Роман.
— Мужчина, она сейчас вам тут всё перепачкает. У нас распоряжение — посторонних на территорию не пускать, — начал было охранник, но его голос звучал неуверенно. Он видел, что жених — главный плательщик.
— Я сказал, убрали руки! — прикрикнул Роман, делая шаг от свадебной арки.
Гости зашушукались. Мать Дианы, сидевшая в первом ряду, возмущенно заерзала на кованом стуле. Кто-то из партнеров по бизнесу кашлянул в кулак. Струнный квартет так и не заиграл снова — музыканты ждали знака.
Роман подошел ближе, вглядываясь в бледное, перемазанное лицо девочки. Грязь была не просто уличной. На скуле темнело что-то похожее на засохшую кровь или сильно размазанную краску. Но главное — глаза. Упрямо сведённые брови и упрямый подбородок он не мог перепутать ни с кем. Только одна девочка на свете умела так сжимать губы, готовясь сказать что-то важное, даже если её бьют.
— Соня? — неверяще произнёс он. — Дочка Максима?
Девочка перестала вырываться. Она подняла на него глаза — серьёзные, не по-детски уставшие — и кивнула.
Роман видел её всего дважды. В первый раз — пять лет назад, на дне рождения Максима. Соня тогда ещё ходила с бантами и показывала фокусы с картами. Во второй раз — за полгода до исчезновения Максима, когда они встретились в парке, и Максим, гордый, сказал: «Дочь в математическую школу перевели». Роман помнил, что Соня была худой, но тогда это выглядело как обычная детская худоба. Сейчас она была просто костлявой. Куртка болталась на ней, как на вешалке.
— Соня, как ты здесь… Где твоя мама? — Роман растерялся. Он переводил взгляд с её грязной куртки на рюкзак, из которого торчал угол тетради.
— Мама сейчас под присмотром врачей. Ей совсем худо после того, как у нас забрали квартиру за папины обязательства, — ровно, по-взрослому ответила девочка. Ни слезинки. Ни дрожи в голосе. — Я приехала на электричке. Увидела в интернете статью про твою свадьбу. Там было написано про ботанический сад.
Она перевела взгляд на Диану. Та стояла в двух шагах, сохраняя на лице вежливую улыбку, но Роман заметил, как побелели костяшки её пальцев — она сжимала букет так сильно, что ленточки впивались в кожу.
Диана плавной походкой подошла к Роману и осторожно тронула его за рукав.
— Ромочка, это очень грустная история, правда. Но давай мы дадим девочке денег. Пусть администраторы купят ей горячий чай и вызовут такси. А мы закончим церемонию. Люди же ждут.
Она говорила тихо, только для него. Но Соня услышала.
Девочка перевела на невесту немигающий взгляд — тот самый, которым смотрят сыщики в старых фильмах.
— Мой папа не забирал деньги фирмы, дядя Рома.
— Соня, я понимаю, тебе тяжело… — начал Роман, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Не на неё. На ситуацию. На то, что в самый важный день его жизни появляется эта худенькая фигурка с рюкзаком и напоминает о том, что он хотел похоронить вместе с памятью о Максиме.
— Он не забирал! — голос девочки сорвался на визг. В этом крике наконец прорвалось что-то детское — отчаянное, неконтролируемое. Она резко дернула молнию рюкзака. Замок заело, и Соня дёрнула ещё раз, сильнее, так что ткань затрещала. — Он поехал к ней!
Тонкий палец с обкусанным ногтем указал прямо на Диану.
Та инстинктивно отшатнулась. На её идеальном лице промелькнуло брезгливое непонимание — такое искреннее, что если бы Роман не знал Соню, он бы поверил.
— Девочка, ты в своём уме? — Диана нервно поправила идеальную укладку. Локон выбился, и она заправила его за ухо слишком резким движением. — Я никогда в жизни не видела твоего отца! Рома, это какой-то бред. Может, твои конкуренты наняли ребёнка, чтобы устроить скандал?
— Я нашла это вчера в подкладке папиной старой зимней куртки, — Соня проигнорировала слова невесты. Она запустила руку в рюкзак и достала прозрачный файл. Внутри лежал свернутый вдвое лист бумаги и старая флешка — чёрная, с потёртым логотипом, такие раздавали на конференциях лет десять назад. — Папа спрятал это за день до того, как его не стало. Он говорил маме, что нашёл доказательства.
Роман осторожно взял файл. Пальцы слушались плохо — он не понимал, почему вдруг начал дрожать. Лист оказался распечаткой из закрытой базы судебных приставов. Мелкий шрифт, какие-то ИП, даты. И фотография. С бумаги на Романа смотрела брюнетка с короткой стрижкой. Черты лица были чуть острее, губы тоньше, но это совершенно точно была Диана. Только под фото стояло другое имя: «Анжелика Власова. Привлечена к ответственности в связи с преднамеренным банкротством предприятия „СтройИнвест“».
— Что это? — Роман поднял глаза на невесту.
Диана глянула на бумагу. И её шея мгновенно пошла красными пятнами. Роман видел эту реакцию всего однажды — когда случайно спросил, почему она сменила фамилию. Тогда она сказала, что просто вышла замуж и развелась. Но красные пятна появились точно такие же.
— Это… это подделка! — Она попыталась засмеяться, но звук вышел сухим, неприятным, похожим на кашель. — Рома, ну ты же не будешь верить какой-то бумажке? Кто угодно мог приставить моё лицо к чужим данным! Сейчас фотошоп есть у каждого школьника.
— На флешке аудиозапись, — громко сказала Соня, так, чтобы слышали гости на первых рядах. Те уже перестали прятать глаза — они смотрели во все глаза, забыв о приличиях. Мать Дианы вцепилась в подлокотник кресла так, что побелели костяшки. — Папа поставил диктофон в карман на запись, когда приехал в её загородный дом. Хочешь послушать, дядя Рома? У меня в телефоне есть копия.
Не дожидаясь ответа, девочка достала телефон. Экран был разбит — трещины расходились паутиной от верхнего левого угла. Соня нажала на значок диктофона, пролистала длинный список и ткнула в одну из записей. Надпись гласила: «Для дяди Ромы. Не удалять».
Динамик хрипнул. Сначала шёл шум — долгий, почти минутный. Ветер, шуршание гравия под ногами, отдалённый лай собаки. Потом скрипнула дверь. И затем раздался голос Максима. Уставший, хриплый, с той надрывной ноткой, которая появляется у человека, который не спал несколько ночей подряд.
— …ты думала, я не проверю? Слишком гладко ты появилась в жизни Ромы. Я поднял старые дела. Ты обдираешь мужчин по одной схеме. Завтра я кладу эти бумаги ему на стол, Анжелика.
Тишина на записи длилась три секунды. А потом зазвучал женский голос.
Тот самый мягкий тембр, который Роман слушал последние полгода. Который шептал ему на ухо ласковые слова. Который смеялся над его шутками и вздыхал в трубку: «Ромочка, я так соскучилась». Только сейчас в нём не было ни тепла, ни нежности. Только холодная насмешка, от которой у Романа побежали мурашки по спине.
— Положишь, Максим. Обязательно положишь. Только кто поверит человеку, который вчера сам подписал фальшивые акты приёмки на сто миллионов? Я уже обо всём позаботилась. Рома решит, что ты просто пытаешься прикрыть свою…
Запись оборвалась глухим звуком. Потом шум падающего телефона, звон разбитого стекла и тяжелое молчание. Таким молчанием молчат только в комнате, где только что кто-то умер.
В оранжерее стало слышно только, как гудят мощные лампы под куполом. Мать Дианы охнула и побледнела так, что стала похожа на гипсовую статую. Кто-то из партнёров Романа тихо выругался — матом, не стесняясь женщин. Скрипачка опустила смычок.
Роман медленно повернулся к невесте.
Диана отступала назад. Её идеальная осанка сломалась, плечи ссутулились, она вдруг стала выглядеть на свой реальный возраст — и даже старше. Она оглядывалась по сторонам, ища поддержки, но люди прятали глаза. Даже её собственная мать смотрела куда-то в сторону, на папоротники.
— Это монтаж… — прошептала Диана. Но в голосе больше не было уверенности. Лишь паника — та самая, звериная, которая не умеет притворяться. — Сейчас любой голос можно подделать! Рома, ты же взрослый человек…
— Ты знала его, — констатировал Роман. Это был не вопрос. Утверждение, тяжелое, как плита перекрытия. — Ты перевела те деньги со счетов Максима. Используя его подпись.
— Он сам виноват! — вдруг крикнула Диана, теряя контроль над собой. Её лицо исказилось — красивые черты словно сползли, обнажая что-то жёсткое, хищное. — Он приехал ко мне нетрезвый! Стал махать этими бумажками! Угрожал мне! Я просто толкнула его! Он оступился на крыльце и сильно покалечился!
Она зажала рот рукой, осознав, что только что сказала. Но было поздно. Слова уже повисли в душном воздухе оранжереи, и назад их было не забрать.
Соня тихо всхлипнула. Один раз — и тут же зажала рот рукавом, чтобы не заплакать по-настоящему. Но слёзы уже текли по её грязным щекам, оставляя светлые дорожки.
Роман сделал шаг к Диане. Не замахиваясь, не крича. Просто шаг. Но она отшатнулась так, будто он выстрелил.
— Значит, это ты, — сказал он тихо. — Ты оставила его там?
— Я испугалась! — Диана перешла на визг. Слёзы размазывали дорогую косметику, и она стала похожа на клоунессу из дешёвого ужастика. — Я была одна за городом! Если бы я обратилась в органы, они бы начали копать! Я просто затащила его в его же машину…
Она осеклась. Поняла, что сказала лишнее.
— И несчастный случай на дороге был подстроен, — закончил за неё Роман. Голос звучал ровно, но от этой ровности у ближайших гостей мороз прошёл по коже. Остов машины Максима действительно нашли на дне затопленного карьера месяц назад. Следователи сказали, что, скорее всего, он не справился с управлением в темноте. В крови нашли алкоголь. Дело закрыли.
— Я делала это ради нас! — Диана бросилась к нему, пытаясь схватить за руки. Шёлковое платье противно зашуршало, по подолу расползалось мокрое пятно — она наступила в лужу от цветов. — Рома, он бы всё испортил! Я люблю тебя! Давай просто забудем об этом, я всё верну его семье!
Роман с отвращением отдернул руки. Сделал шаг назад.
— Не смей ко мне прикасаться, — процедил он сквозь зубы.
Он обернулся к ассистентке, которая так и стояла неподвижно, сжимая бархатную подушечку. Девушка была белее своей белой блузки. Роман взял оба кольца. Одно, гладкое, платиновое, он положил в нагрудный карман пиджака. Второе — с крупным бриллиантом огранки «подсолнух» — он сжал в кулаке на секунду, а потом с силой швырнул в заросли декоративного папоротника. Камень мелькнул в воздухе и исчез в зелени без единого звука.
— Регистрация отменяется, — Роман обвёл тяжёлым взглядом притихших гостей. — Банкета не будет. Прошу всех разойтись.
Он достал мобильный телефон. Руки не дрожали — только когда он нажимал на кнопки, подушечка пальца промахнулась мимо нужного контакта. Со второй попытки он нашёл номер знакомого следователя — того самого, который вёл дело Максима. Нажал вызов.
Пока шли гудки, он подошёл к Соне. Девочка дрожала. Мелко, часто, как осиновый лист. То ли от холода — в оранжерее было жарко, но её куртка промокла насквозь, — то ли от пережитого напряжения.
Роман снял свой дорогой пиджак. Ткань была мокрой от пота на спине, но чистой. Он накинул пиджак на плечи Соне прямо поверх грязной куртки. Девочка сначала дёрнулась, будто испугалась удара, а потом замерла. Потом уткнулась носом в подкладку. Пахло дорогим одеколоном и почему-то хлебом.
— Пойдём, Соня, — негромко сказал он. — Нам нужно отвезти эти вещи. А потом мы поедем к твоей маме. Я найду лучших адвокатов и обеспечу ей любое восстановление. Обещаю.
Он приобнял девочку за плечи, и они пошли к выходу из стеклянного купола. Сзади Диана что-то кричала им вслед, заламывая руки. Голос её срывался на хрип. Мать пыталась её успокоить, но безуспешно. Гости вставали с мест, не зная, куда девать глаза. Кто-то уже набирал номер такси.
Роман не обернулся.
Он шёл по вымытому полу оранжереи, чувствуя, как за стеклянными дверями уже виднеется серое небо. И как только он толкнул тяжёлую металлическую дверь, в лицо ударил свежий ветер. Сразу стало легче дышать.
Соня шла рядом, прижимая к груди рюкзак. Её развязанный шнурок волочился по асфальту, и Роман подумал, что нужно будет остановиться через минуту и завязать его. Как когда-то, давно, он завязывал шнурки своей племяннице. А потом вспомнил, что у него нет племянницы. Просто когда-то, очень давно, он был другим человеком.
Телефон в его руке завибрировал. Следователь взял трубку.
— Алло, Игорь Семёнович? Это Роман Савельев. У меня для вас новое дело по Максиму Горелову. И живой свидетель.
Он замолчал, слушая ответ, и кивнул.
— Да. Она здесь. И у неё есть флешка.
Они сели в машину. Соня пристегнулась сама — привычным движением, будто делала это каждый день. Роман завёл двигатель. В зеркале заднего вида было видно, как из стеклянного купола выбегает Диана в своём кремовом платье. Она махала руками, но Роман нажал на газ.
Машина выехала с парковки ботанического сада и растворилась в городском потоке.
Глава 2
Машина Романа — чёрный внедорожник с кожаными сиденьями — выехала с парковки ботанического сада и влилась в поток. Соня сидела на переднем пассажирском сиденье, прижимая к груди рюкзак. Романов пиджак был ей огромен — рукава свисали ниже пальцев, воротник закрывал половину лица. Она не сняла шапку. Из-под её серой вязаной шапки выбивались слипшиеся пряди, и Роман заметил, что волосы у неё не просто русые, а с рыжеватым отливом — как у Максима.
Он не включал музыку. Тишина в салоне была плотной, как та духота под стеклянным куполом, которую они только что покинули. Соня смотрела в боковое стекло, но не на улицу — внутрь себя. Её лицо, бледное, перепачканное, застыло. Только губы чуть шевелились, будто она беззвучно с кем-то спорила.
Роман держал руль ровно. В голове шумело. Он прокручивал последние полгода заново — каждую встречу с Дианой, каждый её взгляд, каждое слово. Всё теперь виделось иначе. Её мягкость казалась расчётом. Её забота — контролем. Её вопросы о его делах, о партнёрах, о деньгах — не случайностью.
Он вспомнил, как она впервые пришла в офис. Предложила сделать «атмосферный дизайн» в приёмной. Он тогда отказался — не до того было, искал Максима. А она не обиделась, пришла через неделю с готовым макетом и сказала: «Я просто хочу помочь. Мне жаль, что вы один». Он купился. Купился на жалость.
Соня зашевелилась. Она опустила руку вниз, к ногам, и Роман услышал, как шуршит ткань.
— У тебя шнурок развязался, — сказал он, не глядя.
— Да. Я знаю.
— Мы скоро приедем. Я завяжу.
— Не надо. Я сама.
Она наклонилась, но машина качнулась на повороте, и Соня выпрямилась. Роман сбросил скорость и съехал на обочину. Внедорожник замер у низкого бетонного забора, за которым начинался частный сектор — старые дома с шиферными крышами.
— Давай, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я подожду.
Соня посмотрела на него. В её глазах не было благодарности. Было что-то другое — осторожное, изучающее. Она кивнула, расстегнула ремень, вылезла из машины и присела на корточки прямо на асфальт. Пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями, ловко завязали узел. Роман смотрел на её руки и думал: сколько же ей пришлось делать одной за последние семь месяцев.
Она вернулась в машину. Пристегнулась. Положила рюкзак на колени.
— Дядя Рома.
— Да.
— Вы мне верите?
Вопрос повис. Роман завёл двигатель, но не тронулся с места. Он смотрел на дорогу, на серый асфальт, на лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя.
— Верю.
— Потому что знали моего папу?
— Потому что я видел, как она побледнела. Потому что красные пятна на шее не подделать. И потому что ты не умеешь врать, Соня. Ты вся краснеешь, когда врёшь. Максим мне рассказывал.
Девочка опустила голову. Шапка съехала на лоб.
— Я вру, когда надо. Маму спасать.
— Это другое.
Он нажал на газ. Машина покатила дальше.
От ботанического сада до управления Следственного комитета было двадцать минут езды. Роман знал эту дорогу — он ездил туда семь месяцев назад, когда пропал Максим. Тогда ему казалось, что он сойдёт с ума от беспомощности. Следователи разводили руками: взрослый мужчина, мог уехать куда угодно, мог сменить документы, мог улететь за границу. Роман приносил им фотографии, выписки, записи с камер. Ничего не помогло.
Теперь он ехал с девочкой, у которой в рюкзаке была флешка с голосом убийцы.
Он позвонил следователю Игорю Семёновичу ещё из оранжереи. Тот удивился, сказал: «Приезжайте. Я предупрежу дежурного». Теперь Роман думал, как построить разговор. Что говорить. Как защитить Соню от вопросов, на которые двенадцатилетний ребёнок не должен отвечать.
Они подъехали к серому зданию с колоннами. Роман заглушил двигатель. Соня посмотрела на входные двери — тяжёлые, металлические, с потёртыми ручками.
— Я там уже была, — тихо сказала она. — Когда папа пропал. Со мной говорили. Долго. Мама потом плакала.
— Сегодня всё будет иначе.
— Почему?
— Потому что у тебя есть доказательства.
Он помог ей выйти. Соня взяла рюкзак за обе лямки, как школьница, идущая на уроки. Пиджак Романа всё ещё был на ней — она не предложила его вернуть, и он не попросил. В приёмной их уже ждали. Секретарь — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — подняла голову.
— Роман Савельев?
— Да. Мы к Игорю Семёновичу.
— Проходите. Он ждёт.
Кабинет следователя находился на втором этаже. Роман поднимался по лестнице медленно, чтобы Соня не запыхалась — лестница была крутой, а девочка, судя по всему, не ела сегодня ничего, кроме, может быть, хлеба. Он слышал её дыхание — прерывистое, с лёгким свистом.
Игорь Семёнович оказался на месте. Это был мужчина под шестьдесят, с сединой в короткой стрижке, в сером пиджаке и с вечно уставшим лицом человека, который слишком много видел. Он поднялся из-за стола, когда они вошли.
— Здравствуйте. Присаживайтесь.
Он указал на два стула. Роман сел, Соня — рядом. Девочка положила рюкзак на колени и сжала лямки так, что побелели костяшки.
— Вы говорили по телефону, что есть новые обстоятельства по делу Горелова Максима, — начал Игорь Семёнович. Он смотрел на Романа, но краем глаза поглядывал на Соню. — И что свидетель — несовершеннолетняя.
— Это Соня. Дочь Максима.
— Я помню. Мы беседовали с ней в прошлый раз.
Следователь перевёл взгляд на девочку. Она не отвела глаз.
— Здравствуйте, — сказала Соня. Голос её звучал ровно, но слишком тихо.
— Здравствуй, Соня. Ты принесла что-то важное?
Она кивнула. Расстегнула рюкзак, достала прозрачный файл — тот самый, который уже показывала в оранжерее. Внутри лежали лист бумаги и флешка.
— Это папа спрятал в подкладке своей зимней куртки. Я нашла вчера. Мама не знает. Она в больнице.
Соня протянула файл через стол. Игорь Семёнович взял его, надел очки — тонкие, в металлической оправе — и принялся изучать бумагу. Он читал долго. Молча. Потом перевернул лист, посмотрел на обратную сторону, потом снова на лицевую.
— Откуда у твоего отца была эта распечатка? — спросил он, не поднимая глаз.
— Не знаю. Он говорил маме, что нашёл что-то про женщину, с которой встречается дядя Рома. И что она опасная. Мама не поверила. Она думала, он просто ревнует.
— Женщину зовут Анжелика Власова? — Игорь Семёнович постучал пальцем по фотографии на распечатке.
— Сейчас она называет себя Диана. Но на бумаге другое имя.
Следователь отложил лист и взял флешку. Он покрутил её в пальцах — старая, чёрная, с потёртым логотипом какой-то конференции.
— Что на ней?
— Аудиозапись. Папа поставил диктофон в карман, когда поехал к ней в дом. За день до того, как пропал.
— Ты слушала?
— Да.
— Что там?
— Голос папы. И её голос. Она говорит, что подставила папу с документами. А потом что-то упало. И тишина.
Игорь Семёнович положил флешку на стол. Он снял очки, протёр их платком, надел снова.
— У тебя есть телефон, с которого ты слушала?
Соня достала свой разбитый телефон. Экран был тёмным — села батарея. Она нажала на кнопку, но телефон не включился.
— Разрядился, — сказала она растерянно. — Я сегодня с утра не заряжала.
— Ничего, — Роман достал свой телефон. — У меня есть зарядка в машине. Я сейчас принесу.
Он вышел из кабинета, спустился вниз, вышел на улицу. Ветер стал сильнее, накрапывал дождь. Роман открыл машину, достал из бардачка зарядный кабель и переходник. Потом замер. Посмотрел на здание управления, на окна второго этажа. Там, за одним из них, сидела Соня. Дочь человека, которого он считал другом. Человека, которого, возможно, убила женщина, которую он собирался сделать своей женой.
Он вернулся в кабинет. Соня уже подключила свой телефон к розетке в углу — секретарь принесла удлинитель. Экран засветился, пошли загрузки.
— Сейчас, — сказала девочка, открывая диктофон. Она пролистала список, нашла запись и протянула телефон следователю. — Вот. Называется «Для дяди Ромы. Не удалять».
Игорь Семёнович взял телефон. Он включил запись на громкую связь, положил аппарат на стол.
По комнате поплыли знакомые звуки. Ветер. Шуршание гравия. Лай собаки. Потом голос Максима — уставший, хриплый.
— …ты думала, я не проверю? Слишком гладко ты появилась в жизни Ромы. Я поднял старые дела. Ты обдираешь мужчин по одной схеме. Завтра я кладу эти бумаги ему на стол, Анжелика.
Пауза.
— Положишь, Максим. Обязательно положишь. Только кто поверит человеку, который вчера сам подписал фальшивые акты приёмки на сто миллионов? Я уже обо всём позаботилась. Рома решит, что ты просто пытаешься прикрыть свою…
Глухой удар. Звон разбитого стекла. Тишина.
Игорь Семёнович дослушал до конца. Потом нажал на запись ещё раз. Прослушал снова. И ещё раз.
— Где был её загородный дом? — спросил он у Сони.
— Не знаю. Папа не сказал.
— Адрес не называл?
— Нет. Только сказал маме, что это где-то за городом, в старом посёлке, где много заброшенных дач.
Следователь кивнул. Он взял распечатку из закрытой базы приставов и снова вчитался в неё.
— Анжелика Власова, — проговорил он вслух. — Привлечена к ответственности за преднамеренное банкротство предприятия «СтройИнвест». Дело закрыто за истечением срока давности. Но здесь есть адрес регистрации — посёлок Сосновка, улица Садовая, дом двенадцать. Загородный дом, как я понимаю.
Роман услышал название посёлка и напрягся. Он знал это место. Там, в Сосновке, у него когда-то была дача — он продал её лет десять назад. Посёлок действительно старый, с заброшенными участками и узкими улицами.
— Это недалеко, — сказал он. — Километров сорок от города.
— Сегодня же выезжаю, — Игорь Семёнович посмотрел на часы. — Но нужно ваше заявление, Роман. Официальное. И показания Сони.
— Она несовершеннолетняя, — сказал Роман. — Нужно разрешение матери.
— Мама в больнице, — тихо повторила Соня. — У неё нервный срыв. Врачи сказали, что ей нельзя волноваться.
Игорь Семёнович помолчал. Потом кивнул.
— Тогда мы подождём. Я выезжаю в Сосновку, осмотрю дом. Если найду что-то, подтверждающее запись, возбудим дело по новой. А вы пока отвезите девочку домой. Или к родственникам.
— У нас никого нет, — сказала Соня. — Только мама. А квартиру забрали.
Роман положил руку на спинку её стула.
— Соня побудет у меня, — сказал он. — Я сниму для неё и её мамы жильё, как только маму выпишут.
Следователь посмотрел на него долгим взглядом.
— Вы уверены? Это может быть опасно. Если Власова узнает, что девочка дала показания…
— Она уже знает, — перебил Роман. — Весь ботанический сад слышал запись. И её мать, и гости, и музыканты. Скрывать нечего.
Игорь Семёнович тяжело вздохнул. Он снял очки, устало потёр переносицу.
— Хорошо. Тогда пишем заявление. Соня, ты готова рассказать всё, что знаешь?
Девочка кивнула. Сжала лямки рюкзака сильнее.
— Я готова.
Она рассказывала долго. Сбивчиво, иногда замолкала на полуслове, смотрела в одну точку, потом продолжала. О том, как папа ушёл из дома за день до пропажи и сказал: «Я всё выяснил, сейчас съезжу и вернусь». О том, как он не вернулся. О том, как через неделю пришли люди из банка и показали маме какие-то бумаги. О том, как мама сначала не верила, а потом поверила и перестала вставать с кровати. О том, как приставы описали квартиру — мебель, посуду, даже детские рисунки. О том, как её одноклассники начали дразнить: «твой папа вор».
Она не плакала. Только один раз голос дрогнул — когда рассказывала, как нашла флешку в подкладке папиной зимней куртки.
— Я просто искала, есть ли там деньги. Карманы. Думала, может, папа оставил мелочь. А нащупала файл.
Игорь Семёнович записывал. Роман сидел молча, слушал и чувствовал, как внутри нарастает глухая, тяжёлая ярость.
Когда всё закончилось, следователь положил ручку, заклеил протокол и попросил подписать. Соня поставила свою подпись — мелкую, старательную, с завитушками.
— Теперь ждите, — сказал Игорь Семёнович. — Я свяжусь.
Они вышли из кабинета. Спустились по крутой лестнице. В приёмной секретарь посмотрела на Соню с жалостью — такой взгляд Роман уже видел. Он взял девочку за плечо и вывел на улицу.
Дождь усилился. Крупные капли били по асфальту, по крышам машин, по пиджаку Романа — он отдал свой Соне и остался в одной сорочке. Ткань быстро промокла.
— Куда теперь? — спросила Соня.
— Сначала поедем к твоей маме. Узнаем, как она. Потом — ко мне. Переночуешь у меня, а завтра решим.
— У вас есть дом?
— Квартира. Большая. Места хватит.
Соня залезла в машину, пристегнулась. Рюкзак она держала на коленях и не выпускала из рук даже когда они заезжали на парковку у больницы.
Больница была старой, с облупившейся краской на дверях и запахом хлорки в коридорах. Роман узнал у регистратуры, в какой палате лежит Елена Горелова — мать Сони. Они поднялись на третий этаж. Палата оказалась общей, на четыре койки. Елена лежала у окна — худое, бледное лицо, тёмные круги под глазами, капельница в руке.
— Мама, — тихо позвала Соня.
Елена открыла глаза. Увидела дочь — и заплакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали. Она попыталась приподняться, но сил не хватило.
— Соня… где ты была? Я звонила…
— Я ездила к дяде Роме. Нашла папину флешку.
Елена перевела взгляд на Романа. В её глазах не было злости. Была только бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Вы её нашли, — сказала она не вопросом, а утверждением.
— Она сама пришла, — ответил Роман. — На мою свадьбу.
— Простите. Я не знала. Она убежала утром, я подумала…
— Не извиняйтесь. Всё правильно сделала.
Роман сел на стул у кровати. Соня примостилась на краешке маминой койки, прижалась к плечу. Елена гладила её по голове слабой рукой.
— Я слышала новости, — сказала Елена после долгого молчания. — В больнице есть телевизор. Передавали, что в ботаническом саду сорвалась свадьба. Не сказали, что случилось. Но я подумала…
— Это Соня, — сказал Роман. — Она принесла доказательства, что Максима подставили.
Елена закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.
— Я всегда знала, что он не вор.
— Теперь это знают и следователи.
Они проговорили ещё около часа. Роман рассказал Елене всё — про запись, про Диану-Анжелику, про то, как Соня встала посреди церемонии и крикнула «Не надевай ей кольцо». Елена слушала, не перебивая. Иногда закрывала лицо руками. Иногда смотрела на дочь с таким выражением, что Роману хотелось отвернуться.
— Я заберу Соню к себе на несколько дней, — сказал он в конце. — Пока вас не выпишут. Вам нужно лечиться. А девочке — спокойно пожить.
— Спасибо, — прошептала Елена. — Я вам должна.
— Нет, — сказал Роман. — Это я должен Максиму. И вам. И Соне.
Они попрощались. Соня поцеловала маму в щёку, шепнула что-то на ухо и вышла. Роман шёл следом, чувствуя, как на душе становится тяжелее с каждым шагом.
Они вышли из больницы под дождь. Соня натянула шапку глубже, почти на глаза.
— Дядя Рома.
— Да.
— Вы не женитесь на ней?
— Нет.
— Обещаете?
Роман остановился. Повернулся к девочке. Встал на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.
— Обещаю.
Соня кивнула. Сунула руки в карманы рюкзака — по привычке, хотя карманов у рюкзака не было.
— Поехали, — сказала она.
Они сели в машину. Роман завёл двигатель, выехал с больничной парковки и направился в сторону своего дома. Дождь стучал по крыше, дворники мерно скрипели по стеклу. Соня смотрела на мокрый город за окном и молчала.
Роман включил печку, чтобы она согрелась.
Никто из них не знал, что впереди — долгие месяцы следствия, допросы, очные ставки, суд. И что Диана — Анжелика Власова — не собиралась сдаваться без боя. Но это будет потом.
А сейчас просто ехала машина по мокрой дороге, и в ней сидел мужчина в промокшей сорочке и девочка в чужом пиджаке с запахом дорогого одеколона и хлеба.
Глава 3
Квартира Романа находилась на двенадцатом этаже нового жилого комплекса в центре города. Охранник на входе узнал его, кивнул, но удивлённо посмотрел на девочку в мужском пиджаке и грязной куртке. Роман не стал ничего объяснять. Он провёл Соню через просторный холл с мраморным полом, посадил в лифт с зеркальными стенами и нажал кнопку верхнего этажа.
Соня смотрела на своё отражение. Она выглядела чужой в этом блестящем пространстве — маленькая, худенькая, в слишком большой шапке, с рюкзаком, из которого торчал угол тетради. Её развязанный шнурок, который она завязала на улице, снова распустился. Она не стала его трогать.
Лифт остановился. Роман открыл дверь ключом-картой, пропустил девочку вперёд.
— Проходи. Не стесняйся.
Квартира оказалась большой. Гостиная с панорамными окнами, вид на город, серое небо в тучах. Мебель тёмная, дорогая, но безликая — будто её выбирал не жилец, а дизайнер по каталогу. На стенах не было фотографий. На журнальном столике лежал забытый номер какой-то деловой газеты. На кухне пахло свежезаваренным кофе — утром Роман пил перед свадьбой, но чашку так и не вымыл.
Соня остановилась посреди гостиной. Огляделась.
— У вас красиво.
— Спасибо. Раздевайся. Пиджак можешь оставить себе, он старый.
— Вы сказали, что он дорогой.
— Я сказал, что он старый. Снимай куртку тоже. Она мокрая.
Соня послушно сняла пиджак, потом куртку. Под курткой оказался тонкий, вытертый свитер серого цвета, на локтях — заплатки. Роман заметил, что свитер ей велик на три размера — наверное, тоже чей-то из взрослых. Она стояла в шапке, не решаясь её снять.
— Шапку тоже, — мягко сказал Роман. — Здесь тепло.
Она сняла шапку. Волосы были спутанными, кое-где слиплись в колтуны. Роман вспомнил, что его дочери нет, но если бы была, он бы расчесал её волосы. Он не умел этого делать. Но попытался бы.
— Иди в душ, — сказал он. — Я дам тебе чистое полотенце и свою футболку. Она будет большая, но сухая.
— У меня нет сменной одежды. Всё дома осталось. А дом уже не наш.
— Завтра купим. Сейчас помоешься, поужинаем и ляжешь спать.
Соня кивнула. Она не улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Роман показал ей ванную комнату — белый кафель, огромная душевая кабина, полотенца, сложенные стопкой. Он достал из шкафа чистую футболку — мягкую, хлопковую, тёмно-синюю — и положил на стиральную машину.
— Я на кухне. Если что — кричи.
Он вышел, закрыл дверь. Прошёл на кухню, открыл холодильник. Там было мало еды — молоко, яйца, сыр, полбанки оливок. Роман почти всегда обедал вне дома, а ужинал в ресторанах. Но для девочки нужно было приготовить что-то нормальное. Он нашёл пачку макарон и банку тунца. Не густо, но лучше, чем ничего.
Пока вода закипала, он услышал шум душа. Соня мылась долго — минут двадцать. Роман не торопил. Он варил макароны, смешивал тунец с оливками и думал о том, как могло дойти до такого. Он знал Диану полгода. Спал с ней. Говорил, что любит. А она в это время знала, что убила его друга. Или нет — она говорила «толкнула», «он оступился», «покалечился». Но Роман не верил. Если человек покалечился, вызывают скорую. А не прячут тело в машине и не топят в карьере.
Вода перестала шуметь. Через несколько минут из коридора послышались тихие шаги. Соня вышла в его футболке — она доходила ей почти до колен. Волосы были мокрыми, расчёсанными — видимо, нашла расчёску в ванной. Без шапки и без грязи на лице она выглядела моложе. И очень уставшей.
— Я готова, — сказала она.
— Садись. Сейчас будет ужин.
Роман поставил перед ней тарелку с макаронами и тунцом. Соня смотрела на еду так, будто не верила, что это для неё. Потом взяла вилку и начала есть. Быстро, почти жадно, но аккуратно — не чавкала, не крошила. Её научили хорошим манерам. Максим всегда говорил: «Соня у меня леди».
Роман сел напротив, налил себе чай, но пить не стал. Он смотрел, как она ест, и чувствовал, как что-то сжимается внутри.
— Соня.
— Мм?
— Твой папа никогда не брал чужие деньги. Я это знал всегда. Но мне было удобно верить в то, что говорили следователи.
Она подняла на него глаза.
— Почему?
— Потому что если Максим вор, то он предатель. И мне не нужно его искать. И не нужно винить себя. А если он не вор — значит, я бросил друга. Не докопался. Не нашёл. Позволил ему умереть.
Соня положила вилку. Она смотрела на него серьёзно, как взрослая.
— Вы не могли знать.
— Мог. Я видел её красные пятна на шее, когда она врала. Но я закрывал глаза. Потому что не хотел быть один.
Девочка молчала. Потом медленно кивнула.
— Мама тоже не хотела верить. Когда папа пропал, она сначала искала. А потом поверила тем дядькам из банка. Они сказали, что папа обманывал всех. И мама сломалась.
— Ты не сломалась.
— Потому что я знала папу. Он не умел врать. Он даже мне подарки на день рождения не мог спрятать — всегда говорил, что купил, и показывал за три дня.
Роман усмехнулся. Это было похоже на Максима.
— Ешь, — сказал он. — Потом я постелю тебе в гостевой комнате.
Соня доела всё до конца. Даже соус выскребла вилкой. Роман забрал тарелку, вымыл посуду. Девочка сидела за столом, смотрела в окно на дождь. Стемнело рано — осень, тучи, серая пелена.
Он постелил ей свежее бельё в комнате, которой почти никогда не пользовался. Там стояла кровать, шкаф, на стене висела абстрактная картина. Безлико, как и вся квартира. Но чисто.
— Ложись, — сказал Роман. — Если что-то понадобится, я в соседней комнате.
— Дядя Рома.
— Да.
— А что будет с ней?
Роман знал, о ком она спрашивает.
— Её найдут. И посадят.
— А если она сбежит?
— Следователь уже выехал в Сосновку. Если там есть следы, её задержат сегодня или завтра.
Соня забралась под одеяло. Рюкзак она положила рядом, на пол, и даже во сне, казалось, держала его в поле зрения. Роман пожелал ей спокойной ночи и вышел.
Он прошёл в свой кабинет — маленькую комнату с ноутбуком, бумагами и телефоном. Включил свет, сел в кресло. Взял мобильный — ни одного пропущенного от Дианы. Она не звонила. Может, сидела в квартире, которую он снимал для неё, и собирала вещи. А может, уже была в аэропорту.
Он набрал номер следователя.
— Игорь Семёнович, это Савельев. Вы уже в Сосновке?
— Да, — голос следователя звучал приглушённо, будто он говорил в трубку, прикрывая её рукой от ветра. — Только что подъехали. Дом двенадцать по Садовой. Участок запущенный, забор покосился, но ворота закрыты.
— Внутри кто-то есть?
— Не знаю. Сейчас будем стучать. Я перезвоню.
Связь оборвалась. Роман отложил телефон. Он смотрел на тёмное окно, в котором отражался его собственный усталый вид — мокрая сорочка, небритость, запавшие глаза.
Через пятнадцать минут телефон зазвонил снова.
— Дом пустой, — сказал Игорь Семёнович. — Но нежилым не выглядит. Внутри мебель, продукты в холодильнике, женская одежда в шкафу. На полу в прихожей — следы крови. Мало, но есть. Эксперты уже работают.
— Кровь Максима?
— Пока не знаем. Но похоже, что запись правдива — здесь произошло что-то серьёзное. Власова исчезла. Телефон отключён.
— Что теперь?
— Объявляем в розыск. Женщина, которую вы знали как Диану, теперь подозревается в нанесении тяжких телесных повреждений, повлёкших смерть. Если Максим Горелов действительно погиб в тот день — а у нас есть все основания так считать, — то это статья о причинении смерти по неосторожности или даже убийстве.
— Она говорила, что толкнула его. Что он оступился.
— Слова подозреваемой, сказанные при свидетелях, — это уже доказательство. У нас есть показания девочки и аудиозапись. Этого достаточно для задержания.
Роман почувствовал, как внутри отпускает. Не полностью — ещё не время, — но хоть что-то.
— Держите меня в курсе.
— Обязательно. Берегите девочку.
Они попрощались. Роман отключил звонок, положил телефон на стол и закрыл лицо руками. Он просидел так несколько минут. Потом встал, пошёл в душ, переоделся в сухое. Спать не хотелось. Он вернулся на кухню, налил себе виски, выпил половину стакана залпом. Поморщился.
В три часа ночи его разбудил собственный храп — он уснул в кресле, так и не дойдя до кровати. В квартире было темно и тихо. Роман прислушался. Соня не плакала во сне. Она вообще не издавала ни звука. Он подумал: это плохо. Дети должны плакать. Когда они не плачут, значит, внутри уже всё сгорело.
Он встал, накинул халат, подошёл к двери гостевой комнаты. Приоткрыл. Соня лежала на боку, поджав колени к животу, как спят напуганные зверьки. Рюкзак она прижала к груди, обхватив руками. Волосы разметались по подушке, высохли и теперь лежали светлым облаком.
Роман тихо закрыл дверь.
Он не спал до утра. Сидел на кухне, пил кофе, смотрел на новости. О свадьбе в ботаническом саду уже написали в городских пабликах. Без подробностей — просто «мероприятие отменено по независящим причинам». Но комментаторы уже строили догадки. Кто-то написал: «Жених узнал, что невеста ему изменяла». Кто-то: «Приехала бывшая жена с ребенком». Кто-то почти угадал: «Говорят, девочка пришла и что-то сказала, и всех разогнали».
Роман закрыл ноутбук. Ему было всё равно, что думают люди.
В семь утра он услышал, как Соня встала. Она прошлёпала босыми ногами по коридору, заглянула на кухню.
— Доброе утро.
— Доброе. Выспалась?
— Немного.
Она села за стол, положила перед собой рюкзак. Роман поставил перед ней чашку с какао — нашёл в шкафу банку, купленную неизвестно когда. Соня взяла чашку двумя руками, согрела ладони.
— Следователь звонил, — сказал Роман. — Дом Дианы осмотрели. Нашли следы крови.
— Папиной?
— Пока неизвестно. Но сама она исчезла. Её ищут.
Соня отпила глоток. Над чашкой поднялся пар.
— Она не исчезнет. Она будет мстить.
Роман удивился такому повороту.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что я читала про таких. Они не могут остановиться. Им нужно всё контролировать. А теперь она потеряла и вас, и дом, и деньги. У неё осталась только злость.
Роман посмотрел на девочку с новым чувством. Он вдруг понял, что Соня за семь месяцев потеряла отца, дом, нормальную жизнь и, возможно, детство. Но она не сломалась. Она стала жестче. Умнее. Страшнее для врагов.
— Если она объявится, мы вызовем полицию, — сказал он.
— Она не объявится к нам. Она объявится к маме.
Роман похолодел.
— Почему к маме?
— Потому что мама слабая. Её легче запугать. Если Диана заставит маму забрать заявление, то ей ничего не будет. А я — всего лишь ребёнок. Мне никто не поверит без маминого разрешения.
Роман встал. Он вдруг осознал, что Соня права. Елена Горелова в больнице, беззащитная. У неё нет телефона — Роман не видел у неё в руках трубки. Но в больнице есть сестринский пост, есть охрана, есть регистратура. Однако если Диана проникнет туда под видом врача или родственницы…
— Я сейчас же позвоню в больницу, — сказал Роман. — Попрошу, чтобы к маме никого не пускали без твоего разрешения и моего.
— Она всё равно пройдёт. Она красивая и умеет врать.
Роман уже набирал номер. Трубку долго не брали, потом ответила уставшая женщина — ночная медсестра.
— Палата Елены Гореловой, третий этаж. Скажите, чтобы к ней никого не пускали. Никого, кроме меня и её дочери.
— А вы кто?
— Роман Савельев, опекун. Угроза жизни пациентки.
Медсестра помолчала, потом сказала:
— Хорошо. Я передам.
Роман положил трубку. Соня смотрела на него внимательно.
— Этого мало, — сказала она.
— Я знаю. Я съезжу туда сегодня. Посижу рядом. А тебя оставлю с кем-нибудь из охраны.
— Нет. Я поеду с вами.
— Соня, там может быть опасно.
— Мне всё равно. Я не оставлю маму одну.
Роман хотел возразить, но посмотрел в её глаза и понял: спорить бесполезно. Она приехала на электричке в чужой город, ворвалась на свадьбу, сорвала церемонию, пошла в полицию — и теперь она не отступит.
— Хорошо, — сказал он. — Едем вместе. Но будешь делать то, что я скажу.
— Договорились.
Они быстро позавтракали. Роман нашёл в шкафу свой старый джемпер и джинсы — Соне они были огромны, но лучше, чем мокрая куртка и вытертый свитер. Она закатала рукава в три оборота, подпоясалась ремнём, который Роман пробил дополнительной дыркой. Получилось нелепо, но тепло.
Перед выходом Роман проверил телефон. Сообщение от следователя: «Анализ крови из дома Власовой. Группа совпадает с группой Горелова. Ждём ДНК. Власова объявлена в розыск. Будьте осторожны».
Он показал сообщение Соне. Она прочитала, кивнула и ничего не сказала.
Они вышли из квартиры. В лифте Соня посмотрела на своё отражение в зеркальной стене — смешная, в чужой одежде, с рюкзаком. Но в глазах у неё был огонь, которого Роман не видел даже у взрослых мужчин.
— Поехали, — сказал он.
Машина выехала с подземной парковки. Утро было серым, дождь кончился, но асфальт блестел. Город только просыпался. Роман ехал к больнице, а сам всё думал: где сейчас Диана? В какой гостинице? В каком такси? На каком поезде? Или она уже здесь, рядом, и ждёт подходящего момента.
Он сжал руль крепче. Соня сидела рядом, смотрела в окно и жевала кусочек хлеба, который взяла с собой.
— Дядя Рома.
— Да.
— А вы любили её?
Вопрос застал врасплох.
— Думал, что любил.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что любил не её. А ту, кого она придумала.
Соня замолчала. Через минуту сказала:
— Папа говорил, что любовь нельзя придумать. Она либо есть, либо нет.
— Твой папа был умный человек.
— Был.
Она отвернулась к окну. Роман увидел, как по её щеке скатилась одна слеза. Только одна. Она быстро вытерла её рукавом джемпера и больше не плакала.
Они подъехали к больнице. На стоянке было пусто. Роман припарковался прямо у входа, чтобы в случае чего быстро уехать. Они вышли из машины, поднялись на третий этаж. В коридоре пахло лекарствами и тишиной.
Палата Елены была открыта. На посту сидела новая медсестра — молодая, с короткой стрижкой.
— Вы к Гореловой?
— Да. Мы её родственники.
— Она спит. Врач сказал не беспокоить.
— Мы не будем беспокоить. Мы просто посидим рядом.
Медсестра пожала плечами и кивнула.
Они вошли. Елена лежала с закрытыми глазами, дышала ровно. Капельница стояла рядом, пустая. Соня села на стул у кровати, взяла маму за руку. Роман остался стоять у входа, наблюдая за коридором.
Так прошёл час. Ничего не происходило.
В десять утра пришёл врач — молодой мужчина в очках, посмотрел карту, сказал, что состояние стабильное, завтра можно выписываться. Роман кивнул. Врач ушёл.
В половине одиннадцатого Романа вызвал следователь.
— Мы нашли её машину, — сказал Игорь Семёнович. — На трассе в сторону области. Брошенную. В салоне — женская одежда и парик. Она сменила внешность.
— То есть она всё ещё на свободе.
— Да. И мы полагаем, что она может попытаться связаться с вами или с семьёй Горелова. Будьте на связи. Если позвонит — не бросайте трубку, постарайтесь выяснить, где она.
— А если она придёт?
— Звоните в полицию. И не оставайтесь с ней наедине.
Роман отключился. Он повернулся к Соне, которая смотрела на него вопросительно.
— Она сменила внешность. Машину бросила.
— Я же говорила, — тихо сказала Соня. — Она не сбежит. Она придёт.
В этот момент в коридоре послышались шаги. Роман напрягся. Шаги приближались. Он выглянул в дверь и увидел женщину в белом халате, с медицинской маской на лице и с планшетом в руках. Она шла прямо к палате.
— Кто вы? — спросил Роман, преграждая путь.
Женщина остановилась. Из-под маски смотрели глаза — карие, с длинными ресницами. Роман узнал эти глаза.
— Здравствуй, Рома, — сказала Диана.
Она откинула маску, и Роман увидел её лицо — бледное, без косметики, с припухшими веками. Она была не похожа на ту идеальную невесту из оранжереи. Но это была она.
— Уходи, — сказал Роман. — Я вызвал полицию.
— Врёшь. Ты не вызывал. Ты хочешь меня выслушать.
— Ничего я не хочу.
— А зря. Потому что если я сейчас уйду, ты никогда не узнаешь, где тело Максима.
Роман замер. Соня вскочила со стула, подбежала к двери.
— Что ты сказала?
Диана посмотрела на девочку. В её взгляде не было ненависти. Была усталость и какое-то странное, почти материнское сожаление.
— Он жив, Соня. Твой папа жив.
Глава 4
Роман не поверил своим ушам. Слова Дианы повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, как та духота под стеклянным куполом оранжереи. Он смотрел на её бледное лицо, на карие глаза без косметики, на медицинскую маску, которую она держала в руке, и пытался понять: она лжёт или говорит правду.
— Ты врёшь, — сказал он, но голос прозвучал неуверенно.
— Хотела бы я врать, — ответила Диана. Она переступила с ноги на ногу, и белый халат, слишком широкий в плечах, съехал набок. Под халатом виднелась простая серая водолазка — вещи, которую Роман никогда на ней не видел. — Но у меня нет времени на ложь, Рома. Полиция меня ищет. Через час-два они будут здесь. Я пришла, потому что ты должен знать правду.
Соня стояла в дверях палаты, загораживая проход. Её руки дрожали, но она не отступала.
— Где мой папа? — спросила девочка. Голос её звучал требовательно, по-взрослому.
Диана посмотрела на Соню. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.
— В безопасном месте. Он жив. Ранен, но жив.
— Ты сказала, что толкнула его. Что он покалечился. А потом ты затащила его в машину, — Роман шагнул вперёд, заслоняя Соню. — Как он мог выжить?
— Я не говорила, что он мёртв. Вы сами додумали. Я сказала, что он сильно покалечился. И что я затащила его в машину. А что было дальше — вы не спросили.
Диана говорила быстро, отрывисто, поглядывая по сторонам. В коридоре было тихо — редкие пациенты спали, медсестра ушла на пост, никто не мешал.
— Я испугалась, — продолжала она. — Он упал с крыльца, ударился головой о каменную ступеньку. Было много крови. Я думала, он умер. Я запаниковала. Я затащила его в машину, чтобы отвезти в больницу. Но по дороге он застонал. Я остановилась, проверила пульс — он был жив, но без сознания.
— И ты не вызвала скорую? — Роман сжал кулаки.
— Позвони в полицию, — перебила Диана. — Я знаю, что виновата. Но если бы я вызвала скорую, меня бы сразу арестовали. А я не хотела в тюрьму. Я спрятала его.
— Где? — выкрикнула Соня.
— В подвале одного старого дома. Там тепло, есть вода. Я привозила ему еду и лекарства. Он был без сознания почти три месяца. А потом очнулся.
Роман почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он прислонился к косяку, чтобы не упасть.
— Ты держала его в подвале семь месяцев?
— Не семь. Он очнулся через три. Остальное время он был в сознании. Я не держала его взаперти — он не мог ходить. У него сломаны ноги и повреждён позвоночник. Я привозила врача, тайно, за большие деньги. Врач сказал, что нужно сложное лечение, операция. Но я не могла везти его в больницу — меня бы сразу вычислили.
— Ты чудовище, — тихо сказала Соня.
— Возможно, — Диана не отвела взгляд. — Но я не убийца. Я не хотела, чтобы он умирал. Я хотела, чтобы он молчал.
— А теперь? — спросил Роман. — Почему ты решила сказать?
Диана горько усмехнулась. Её лицо, лишённое косметики, выглядело старым и измождённым.
— Потому что мне нечего терять. Ты меня бросил. Полиция меня ищет. Деньги кончились. Врач, которого я наняла, отказался продолжать — испугался. Если я не скажу, где он, Максим умрёт в этом подвале. А я не хочу его смерти. Никогда не хотела.
В палате за спиной Романа послышался слабый голос.
— Что происходит?
Елена Горелова приподнялась на кровати. Её лицо было бледным, глаза красными. Она смотрела на Диану, стоящую в дверях, и не понимала, кто это.
— Мама, — Соня подбежала к кровати, взяла мать за руку. — Это она. Та женщина, из-за которой пропал папа.
Елена медленно перевела взгляд на Диану. Её губы задрожали.
— Вы… вы знаете, где мой муж?
— Знаю, — сказала Диана. — Он жив.
Елена вскрикнула. Это был не крик боли — крик надежды, такой громкий, что в коридоре зашаркали шаги медсестры.
— Что здесь происходит? — медсестра заглянула в палату, увидела Диану в белом халате, нахмурилась. — Вы кто?
— Врач, — быстро сказала Диана. — Консультация.
— Я не видела вас раньше.
— Я из областной больницы. Приехала по приглашению.
Медсестра смотрела с подозрением, но не стала спорить. Она пожала плечами и ушла.
Диана перевела дух.
— У нас мало времени, — сказала она. — Рома, я скажу тебе адрес. Ты поедешь и заберёшь его. А взамен ты поможешь мне уехать.
— Ты в розыске, — сказал Роман. — Я не могу.
— Можешь. Ты богатый, у тебя связи. Ты можешь организовать мне выезд за границу. Я уеду и никогда не вернусь.
— А если я откажусь?
— Тогда Максим умрёт. Я никому больше не скажу, где он. И ты никогда его не найдёшь.
Соня выпустила мамину руку и подошла к Диане. Она смотрела на неё снизу вверх — маленькая, худая, в чужом джемпере, но с горящими глазами.
— Вы врёте, — сказала Соня. — Вы не умеете говорить правду. Вы и сейчас врёте.
— С чего ты взяла?
— Потому что если бы папа был жив, вы бы уже давно использовали его как заложника. Вы бы потребовали выкуп у дяди Ромы. Или у мамы. Но вы не потребовали. Значит, папа либо мёртв, либо вы не знаете, где он.
Диана на секунду растерялась. Её лицо дрогнуло, и Роман увидел в её глазах страх — настоящий, животный страх.
— Ты умная девочка, — тихо сказала Диана. — Слишком умная.
— Где папа? — повторила Соня.
Диана молчала. Её руки дрожали. Она опустила глаза, потом снова подняла.
— Он мёртв, — сказала она. — Он умер через две недели после того, как я его спрятала. Врач, которого я вызвала, сказал, что нужна операция. Я не смогла её оплатить. Он умер у меня на руках в подвале.
В палате стало тихо. Елена закрыла лицо руками и зарыдала — глухо, надрывно, всем телом. Соня стояла, не двигаясь. Она не плакала. Она смотрела на Диану, и в её взгляде было столько ненависти, сколько не вместила бы ни одна взрослая душа.
— Ты убила его, — сказала Соня. — Не толчком. Не крыльцом. Ты убила его своей трусостью. Ты могла вызвать скорую. Могла отвезти в больницу. Могла сделать что угодно. Но ты испугалась за себя.
— Да, — сказала Диана. — Испугалась.
Роман шагнул к ней. Он не бил женщин никогда в жизни, но сейчас его руки чесались. Он остановился в шаге от неё.
— Ты пришла сюда, чтобы сказать, что он умер? Чтобы помучить нас?
— Я пришла, чтобы попросить помощи, — голос Дианы сорвался на шёпот. — Мне некуда идти. У меня нет денег. Нет документов — я их сожгла. Нет друзей. Только вы. Я знала, что ты не откажешься выслушать, Рома. Ты всегда был слабым.
— Слабым?
— Ты боялся одиночества. Ты готов был простить всё, лишь бы кто-то был рядом. Поэтому я выбрала тебя.
Роман почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он выпрямился, посмотрел на неё сверху вниз.
— Ты ошиблась. Я больше не боюсь быть один.
Он достал телефон и нажал кнопку вызова.
— Что ты делаешь? — Диана попятилась.
— Звоню в полицию.
— Не надо! Рома, пожалуйста! Я скажу, где тело! Я покажу!
Роман поднёс трубку к уху.
— Алло, это Роман Савельев. У меня в больнице находится Анжелика Власова, подозреваемая в убийстве. Больница городская, третье отделение, третий этаж. Приезжайте.
Диана бросилась к выходу. Но Роман был быстрее — он загородил дверь своим телом.
— Не уйдёшь.
— Пусти!
— Нет.
Она попыталась оттолкнуть его, но Роман схватил её за запястье. Рука была тонкой, костлявой — она похудела за эти дни. Он сжал крепко, но не больно.
— Сиди и жди.
Диана осела на пол. Слёзы потекли по её лицу, смывая остатки туши, которую она забыла стереть. Она плакала по-настоящему — не притворно, не для жалости. Плакала от страха и отчаяния.
— Я не хотела, чтобы он умирал, — повторяла она. — Клянусь, не хотела.
Соня стояла над ней, сжимая кулаки.
— Мне всё равно, чего вы хотели. Мой папа мёртв из-за вас.
Елена на кровати уже не плакала. Она затихла, обняв подушку, и смотрела в одну точку. Врач, зашедший на шум, вызвал охрану.
Через десять минут приехала полиция. Двое в форме и один в штатском. Они взяли Диану под руки, надели наручники. Она не сопротивлялась. Перед выходом она обернулась к Роману.
— Он в подвале старого дома в Сосновке, на улице Садовой, дом двенадцать. В подвале. Я замуровала его в стенную нишу. Там он и сейчас.
Роман похолодел.
— Ты замуровала его?
— Он уже был мёртв. Я не знала, что делать. Я испугалась.
Полицейские увели её. В коридоре затихли шаги.
Соня стояла посреди палаты, глядя на пустой дверной проём. Её лицо было белым, как бумага. Она медленно повернулась к Роману.
— Мы должны его найти, — сказала она. — Забрать оттуда. Похоронить по-человечески.
— Мы найдём, — сказал Роман. — Я сейчас же позвоню следователю.
Он набрал номер Игоря Семёновича. Тот взял трубку сразу.
— Власова задержана, — сказал Роман. — Она созналась. Тело Максима в подвале дома двенадцать по Садовой в Сосновке. В стенной нише.
Следователь молчал несколько секунд.
— Выезжаю, — сказал он. — Вы не вскрывайте ничего до нашего приезда. Поняли?
— Понял.
Роман отключился. Он посмотрел на Соню. Девочка стояла, не двигаясь, и смотрела на мать.
— Мама, — сказала она тихо. — Мы его заберём. Мы его похороним.
Елена подняла голову. Глаза у неё были сухие, красные, будто выжженные.
— Я хочу с ним проститься, — сказала она. — Я должна его увидеть.
— Вы не можете, — сказал Роман. — Вы в больнице.
— Я выпишусь. Сейчас же.
Она попыталась встать, но ноги подкосились. Соня подхватила её, усадила обратно.
— Мама, ты не сможешь. Ты упадёшь.
— Я должна, Соня. Должна.
Роман подошёл к кровати.
— Елена, тело будет в морге. Вы сможете прийти туда. Завтра или послезавтра. Но сегодня не надо. Вам нужно лечиться.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула. Легла обратно, закрыла глаза.
— Я его так ждала, — прошептала она. — Всё это время ждала. Думала, он жив.
Соня села рядом, погладила мать по руке. Она не плакала. Роман понял, что она не будет плакать. Ни сегодня, ни завтра. Слёзы кончились семь месяцев назад, когда в дверь постучали приставы.
Через час пришло сообщение от следователя: тело найдено. В подвале, в нише за фанерной стеной. Предварительно — черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Труп пролежал семь месяцев, но в подвале было холодно, и сохранность удовлетворительная. Опознание — завтра.
Роман прочитал сообщение Соне. Девочка кивнула.
— Я поеду с мамой, — сказала она. — На опознание.
— Я отвезу вас.
— Спасибо.
Она взяла рюкзак, вытащила из него потрёпанную фотографию — папа, мама и она, маленькая, на фоне моря. Соня посмотрела на снимок, положила обратно.
— Дядя Рома.
— Да.
— Вы останетесь с нами? Пока всё не кончится?
— Останусь.
Она кивнула. Подошла к окну, посмотрела на серое небо. Дождь кончился, но тучи не расходились.
— Папа любил дождь, — сказала она. — Говорил, что после дождя воздух чище.
Роман подошёл и встал рядом.
— Он был прав.
Они стояли у окна, глядя на мокрый город, и молчали. Елена спала на кровати, тихо постанывая во сне. В коридоре медсестры перешёптывались о случившемся. Кто-то принёс чай, кто-то утешал.
Роман думал о том, как легко можно разрушить жизнь. Один толчок — и человека нет. Одно решение — и семья теряет всё. Одна ложь — и друг верит в предательство.
Он вспомнил, как в первые дни после пропажи Максима он злился на него. Думал: как он мог взять деньги и сбежать? Мы же друзья. Мы вместе начинали. А теперь оказалось, что Максим не брал денег. Не сбегал. Он был мёртв, замурованный в подвале женщиной, которую Роман собирался назвать своей женой.
Он закрыл глаза и постарался не думать о том, что будет дальше.
Соня положила голову ему на плечо. Тяжёлую, детскую, ещё пахнущую его шампунем.
— Дядя Рома.
— Мм?
— Спасибо, что не надели кольцо.
Он не ответил. Только положил руку ей на плечо и сжал.
В палату зашла медсестра, сказала, что время посещений закончено. Роман кивнул. Он помог Соне собраться, пообещал Елене вернуться утром. Они вышли из больницы.
На улице было свежо. Ветер разогнал тучи, и в просветах показалось бледное солнце.
— Поехали домой, — сказал Роман.
— К вам домой?
— Да. Теперь это и твой дом. На время.
Соня села в машину, пристегнулась. Рюкзак положила на колени.
— У вас есть братья или сёстры?
— Нет. Я один.
— А родители?
— Мама умерла десять лет назад. Отец — пять.
— И вы совсем один?
— Был. Теперь вы есть.
Соня посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то тёплое — первый раз за весь день.
— Тогда мы не дадим вам скучать, — сказала она.
Роман улыбнулся — первый раз за много месяцев. Не широко, не радостно, но улыбнулся.
Они поехали домой. Впереди были похороны, суд, долгие ночи разговоров и тишина, которая заполняет пустоту после потери. Но сейчас, в этот момент, в машине было спокойно.
Роман включил поворотник, свернул на знакомую улицу и подумал: может быть, жизнь даёт второй шанс не для того, чтобы начать сначала, а для того, чтобы сделать правильный выбор.
Он выбрал девочку с рюкзаком.
И не пожалел об этом ни разу.
Глава 5
Похороны Максима Горелова прошли через четыре дня. Погода наконец сжалилась — выглянуло солнце, жёлтые листья кружились над могилой, и воздух стал прозрачным, как вода в горном ручье.
Роман стоял в стороне от толпы. Он не хотел мешать семье, но Елена сама попросила его быть рядом. Соня держала мать за руку, а в другой руке — белую гвоздику. На девочке было новое платье, тёмно-синее, которое Роман купил вчера в магазине. Она не хотела чёрное — сказала: папа не любил траур. Любил синий цвет, как небо перед грозой.
На похороны пришли немногие. За семь месяцев друзья Максима разбежались — кто поверил в его вину, кто просто испугался. Пришли два старых партнёра по бизнесу, соседка по лестничной клетке, которую Соня нашла через соцсети, и несколько человек из следственного комитета. Игорь Семёнович был среди них — в штатском, с букетом красных гвоздик.
Елена не плакала. Она стояла прямая, как струна, сжимая в руках портрет мужа. Максим на фотографии улыбался, щурился от солнца, и казалось, что он вот-вот шагнёт вперёд и скажет: «Ну чего вы все скисли? Жизнь продолжается».
Когда гроб опустили в землю, Соня шагнула к краю могилы.
— Папа, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Я тебя не подведу. Я буду заботиться о маме. И я добьюсь, чтобы она наказали по справедливости.
Она бросила гвоздику. Цветок упал на крышку гроба и остался лежать, белый на тёмном дереве.
Роман подошёл к ней, положил руку на плечо.
— Он гордился бы тобой.
— Знаю, — сказала Соня.
Она не обернулась. Смотрела на могилу, пока не засыпали землёй. А потом взяла маму под руку и повела к выходу с кладбища.
Роман поехал за ними следом.
После похорон жизнь вошла в новую колею. Елену выписали из больницы через неделю. Она была слаба, но держалась. Роман снял для неё и Сони двухкомнатную квартиру в тихом районе, недалеко от школы. Заплатил за полгода вперёд, купил мебель, продукты, одежду. Елена пыталась отказываться, но Роман сказал: «Это не благотворительность. Это долг. Я не спас вашего мужа, но я помогу вам жить дальше».
Елена заплакала тогда впервые после похорон. Долго, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку. Соня сидела рядом и гладила её по голове.
— Мама, мы справимся, — говорила девочка. — Мы сильные.
— Я не сильная, — всхлипывала Елена. — Я просто устала.
— Тогда я буду сильной за нас двоих.
Роман вышел на кухню, чтобы не мешать. Он смотрел в окно на вечерний город и думал о том, как хрупко всё устроено. Один человек — и целая семья рассыпается. Другой человек — и она собирается заново, как разбитая ваза, но уже с трещинами, которые никогда не исчезнут.
Суд над Анжеликой Власовой — Дианой — начался через три месяца. Дело было громким, журналисты дежурили у здания суда, снимали репортажи. Соню вызывали свидетельницей. Она готовилась долго, повторяла свои показания перед зеркалом, чтобы не сбиться. Роман предлагал нанять адвоката, который бы её подготовил, но Соня отказалась.
— Я скажу правду, — сказала она. — Правду не нужно репетировать.
В зале суда она выглядела маленькой и хрупкой среди взрослых в строгих костюмах. Но когда начала говорить, все замолчали. Она рассказывала о папе, о том, как он любил печь блины по воскресеньям. О том, как он учил её кататься на велосипеде. О том, как он ушёл из дома и не вернулся. О том, как они потеряли квартиру. О том, как мама перестала вставать с кровати.
Диана сидела в клетке для подсудимых, опустив голову. Она не смотрела на Соню. Она не смотрела ни на кого.
Прокурор спросил Соню:
— Ты узнаёшь в подсудимой ту женщину, которая была невестой Романа Савельева?
— Да. Это она.
— Что она сделала?
— Она убила моего папу.
— У тебя есть доказательства?
— Есть аудиозапись. И её собственное признание в больнице.
Защитник Дианы попытался сбить Соню с толку — спрашивал, могла ли она ошибиться, могла ли запись быть подделкой, могла ли она сама придумать то, чего не было. Соня отвечала спокойно, глядя прямо на адвоката.
— Я не придумала. Мой папа мёртв. Его нашли в подвале. Вы можете съездить и посмотреть.
В зале стало тихо. Адвокат сел на место.
Суд длился два месяца. Диану признали виновной в причинении смерти по неосторожности, а также в сокрытии тела и мошенничестве с документами. Прокурор просил двенадцать лет. Судья дал девять — с учётом того, что подсудимая частично признала вину и сотрудничала со следствием, указав местонахождение тела.
Елена сидела в зале суда, когда оглашали приговор. Она не аплодировала, не кричала. Только выдохнула и закрыла глаза.
Соня сидела рядом, держа маму за руку.
— Мама, всё кончилось.
— Нет, доченька. Ничего не кончилось. Папа не вернётся.
— Но справедливость восторжествовала.
— Справедливость — это когда живой, — сказала Елена. — А всё остальное — просто слова.
Они вышли из здания суда. Журналисты облепили их с вопросами, но Роман отогнал всех. Он посадил Елену и Соню в машину и увёз.
— Куда теперь? — спросила Соня.
— Домой, — сказал Роман. — Я заказал пиццу.
— С ананасами?
— С ананасами.
Соня улыбнулась — впервые за долгое время. Роман заметил эту улыбку и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.
Через полгода Елена вышла на работу — устроилась бухгалтером в небольшую фирму. Роман помог с трудоустройством, но не настаивал, не давил. Он просто дал объявление в соцсетях, и нашёлся старый друг Максима, который искал специалиста.
Соня перешла в новую школу. Училась хорошо — четвёрки и пятёрки. Иногда приходила к Роману в гости, пила чай с печеньем и рассказывала о своих делах. Он слушал, задавал вопросы, советовал. Они стали похожи на семью — не по крови, а по выбору.
Однажды вечером, когда Роман разбирал старые бумаги в своём кабинете, он нашёл конверт. Тот самый, который Соня принесла в оранжерею — с распечаткой и флешкой. Он положил его тогда в сейф и забыл.
Сейчас он открыл конверт, вынул флешку. Покрутил в пальцах.
В памяти всплыл разговор со следователем через неделю после задержания Дианы. Игорь Семёнович тогда сказал:
— Мы проверили флешку. На ней только одна запись. Та, что вы слушали.
— А что ещё? — спросил Роман.
— Больше ничего. Но мы нашли на ней следы форматирования. Кто-то стирал информацию с этой флешки до того, как записать голос Горелова и Власовой.
— Кто?
— Не знаем. Может, сам Максим. Может, кто-то другой.
Роман тогда не придал этому значения. Но сейчас, сидя в кабинете, он задумался. А что, если на флешке было что-то ещё? Что-то, что не предназначалось для чужих ушей? Может быть, разговор Максима с кем-то третьим. Может быть, доказательства не только против Дианы, но и против других людей.
Он вставил флешку в ноутбук. Файлов было всего два. Один — аудиозапись, которую они слушали. Второй — текстовый документ, пустой, с одним словом: «Прости».
Роман открыл документ. Посмотрел на дату создания — за два дня до исчезновения Максима.
«Прости».
Кого Максим хотел простить? Или у кого просил прощения?
Роман закрыл ноутбук. Он подумал о том, что никогда не узнает ответа. Что некоторые тайны уходят вместе с человеком. И, может быть, это к лучшему.
В дверь постучали.
— Дядя Рома, пицца приехала! — крикнула Соня из коридора.
— Иду.
Он убрал флешку обратно в конверт, а конверт — в сейф. Встал, потянулся и пошёл на кухню.
Соня уже раскладывала пиццу по тарелкам. Елена наливала чай. На столе, в маленькой вазе, стояли живые цветы — белые хризантемы.
— Почему белые? — спросил Роман.
— Папа любил, — ответила Соня. — Он говорил, что белый цвет — это не цвет печали. Это цвет нового начала.
Роман сел за стол. Посмотрел на этих двух женщин — одну ещё молодую, но уже с сединой в волосах, другую совсем девочку, но с глазами взрослого человека. Он подумал: вот оно, новое начало. Не для него одного. Для всех них.
— Я хочу предложить, — сказал он, помолчав. — Давайте жить вместе. У меня большая квартира. Здесь, в этой, тесно для троих. А у меня есть комната для Сони и комната для тебя, Елена.
Елена подняла глаза.
— Вы серьёзно?
— Серьёзней не бывает. Я не предлагаю вам ничего, кроме крыши над головой. Не хочу вас женить на себе или что-то в этом роде. Просто… я один. Вы одни. Зачем нам быть одинокими по отдельности, если мы можем быть вместе?
Соня посмотрела на маму.
— Мам, давай.
— Соня…
— Он хороший, мам. Он не такой, как она. Он настоящий.
Елена долго молчала. Потом кивнула.
— Хорошо. Но только если мы будем платить за продукты.
— Договорились, — сказал Роман.
Они доели пиццу, выпили чай. Соня ушла в комнату делать уроки. Елена мыла посуду. Роман сидел за столом и смотрел в окно.
За окном темнело. Зажигались фонари. Город жил своей жизнью — где-то люди ссорились, мирились, влюблялись, умирали. А здесь, в этой маленькой кухне, наступил мир.
Роман достал телефон, открыл фотографию. На ней была Соня — в день их первой встречи в оранжерее, грязная, в шапке, с рюкзаком. Она смотрела в объектив серьёзно, почти сурово. Он тогда подумал: эта девочка спасла ему жизнь. Если бы она не пришла, он надел бы кольцо на палец убийцы. И никогда бы не узнал правды.
Он удалил фотографию. Не потому, что она была плохой. А потому, что теперь у него будут новые, лучшие.
В дверь постучала Соня.
— Дядя Рома, можно я посмотрю телевизор?
— Можно. Только не слишком громко.
— Хорошо.
Она ушла. Роман услышал, как щёлкнул пульт, и в гостиной заговорил диктор новостей. Елена заварила свежий чай и поставила чашку перед Романом.
— Спасибо вам, — сказала она. — За всё.
— Не за что.
— Нет. Есть за что. Вы вернули нам веру в людей.
Роман взял чашку, отпил глоток. Чай был горячим, чуть горьковатым — именно таким, как он любил.
— Я не такой хороший, как вы думаете, — сказал он.
— А я и не думаю, что вы хороший. Я думаю, что вы настоящий. Этого достаточно.
Они замолчали. В гостиной Соня смеялась над чем-то в телевизоре — детским, беззаботным смехом, которого Роман никогда раньше от неё не слышал.
Он улыбнулся.
За окном пошёл снег — первый в этом году. Белые хлопья кружились в свете фонарей, падали на мокрый асфальт и таяли. Но Роман знал: завтра утром они превратятся в лёгкий белый налёт, а потом, если мороз ударит, в настоящий снег.
Новое начало всегда приходит неожиданно. Как тот крик в оранжерее: «Не надевай ей кольцо!». Как девочка в грязной куртке. Как слово «прости» на пустой флешке.
Роман допил чай, встал и пошёл в гостиную. Соня сидела на диване, поджав ноги, и смотрела мультфильм. Увидела его, похлопала по месту рядом.
— Садитесь, дядя Рома. Тут как раз самый интересный момент.
Он сел рядом. Соня придвинулась, положила голову ему на плечо. Пахло от неё яблочным шампунем и чем-то домашним, уютным.
— Дядя Рома.
— Мм?
— Вы теперь наш. Навсегда?
— Навсегда, Соня. Навсегда.
Мультфильм закончился. Пошли титры. Соня не двигалась. Роман опустил глаза и увидел, что она спит — убаюканная теплом, сытостью и чувством безопасности, которого у неё не было семь долгих месяцев.
Он осторожно взял её на руки — лёгкую, как перо, — и отнёс в её новую комнату. Уложил на кровать, укрыл одеялом. Рюкзак её стоял в углу — потёртый, старенький, но теперь пустой. Все важные вещи были разобраны: флешка у следователей, папина фотография на тумбочке, тетради на столе.
Роман постоял у двери, глядя на спящую девочку. Потом тихо закрыл дверь и пошёл в свой кабинет.
Он открыл сейф, достал конверт с флешкой. Посмотрел на него долгим взглядом.
— Прости, Максим, — сказал он шёпотом. — Я не уберёг тебя. Но я уберегу их. Обещаю.
Он сунул конверт обратно в сейф, запер его и выключил свет.
В квартире было тихо. Только тикали часы на кухне да где-то вдали проехала машина. Роман лёг на диван, накрылся пледом и закрыл глаза.
В голове пронеслась вся история — от первого поцелуя с Дианой до последнего крика Сони в оранжерее. Как всё могло быть иначе. Как легко было ошибиться. Как страшно — осознать, что ты на волоске от того, чтобы стать сообщником убийцы.
Но он не стал. Потому что девочка сказала: «Не надевай ей кольцо».
Он не надел.
И теперь у него была новая семья. Не идеальная, не гламурная, не такая, как в журналах. Настоящая. С болью, с памятью, с прошлым, которое никогда не отпустит до конца. Но живая.
Роман уснул под звук снегопада за окном и тихое дыхание двух женщин в соседних комнатах.
Это был лучший сон за последние годы.
Утром он проснулся от запаха блинов. Соня стояла у плиты в его старой футболке, перемазанная мукой, и пыталась перевернуть блин.
— Дядя Рома, помогите! Он прилип!
Роман вскочил, подбежал к плите.
— Ты масло положила?
— Забыла.
— Ну как же так, Соня. Без масла блины не пекут.
Он достал масло, бросил в сковороду. Блин зашипел и легко отделился от дна.
— Вот так.
— Папа всегда так делал, — сказала Соня. — Сначала масло, потом тесто.
Она улыбнулась. Свет из окна падал на её лицо, и Роман увидел, что она похожа на Максима — той самой улыбкой, которую он так любил.
— Будем печь блины каждое воскресенье? — предложил он.
— Будем, — кивнула Соня. — Это традиция.
Из спальни вышла Елена, сонная, в халате.
— Чем это так вкусно пахнет?
— Блины, мама. Мы с дядей Ромой теперь каждое воскресенье печём.
— Ну, тогда я тоже буду.
Она подошла к плите, взяла лопатку. Три человека стояли в маленькой кухне, пахло мукой и молоком, и за окном падал снег.
Роман смотрел на них и думал: это и есть счастье. Не то, которое показывают в фильмах, с музыкой и фейерверками. А такое — тихое, будничное, с блинами и чаем. С девочкой в старой футболке и женщиной, которая снова учится улыбаться.
Он взял телефон, чтобы сделать фото, но передумал. Некоторые моменты не нужно сохранять. Они сохраняются сами — в сердце, навсегда.
— Ну что, — сказал он громко. — Кто будет первый блин?
— Я! — закричала Соня.
— Ты его и испекла. Тебе и есть.
Она взяла блин, свернула трубочкой, макнула в сгущёнку и откусила большой кусок.
— Вкусно?
— Очень.
Роман погладил её по голове и посмотрел на Елену. Та кивнула ему — без слов, но с такой благодарностью, что у него перехватило дыхание.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Елена.
Соня доела блин, вытерла рот рукавом и сказала:
— Дядя Рома, а вы когда-нибудь ещё женитесь?
Он задумался.
— Не знаю, Соня. Может быть. Но теперь я буду очень внимательно выбирать.
— Я помогу, — сказала она серьёзно. — Я теперь в этом разбираюсь.
Роман рассмеялся — громко, искренне, первый раз за много лет.
— Договорились. Ты будешь моим главным советником.
— А кольцо я проверю, — добавила Соня. — На всякий случай.
— Обязательно.
Елена улыбнулась, покачала головой и достала новую порцию теста.
За окном падал снег. Первый снег в их новой жизни.
И это было только начало.