За гранью реальности.

Зима в тот год выдалась снежной. Татьяна приехала в деревню в субботу утром, и ещё на подходе к отцовскому дому поняла, что случилось что-то неладное. Из трубы не шёл дым, тропинка к крыльцу исчезла под сугробом, и только чёрные окна смотрели на неё пусто и тревожно...

Ирина перекладывала котлеты на сковороде, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Она вытерла руки о фартук и выглянула в коридор. Константин стягивал ботинки, рядом на полу стоял его потертый портфель...

Осень 1920 года выдалась на Кубани сухой и ветреной. Степь, выжженная за лето добела, теперь шуршала жесткой травой, по которой ветер гнал пыль и перекати-поле. От станицы в сторону моря, к обрывам, тянулась разбитая колесами дорога...

— Я никогда не думала, что подарок свекрови на новоселье едва не разрушит наш брак и поставит нас на грань выживания. В тот вечер всё началось с запаха — старой плесени, сырости и чего-то ещё, неуловимого, отчего внутри шевелился смутный страх...

Галина поднялась на третий этаж хрущевки и перевела дыхание. Лифт в доме не работал уже много лет, но она привыкла. Ведьмы не жалуются на мелочи. Дверь открыли сразу, будто за ней все это время стояли и ждали...

Трое заядлых охотников из одной деревни засобирались на промысел в тайгу ещё до наступления холодов. Старший, Михаил, мужик кряжистый, коренастый, на медведя с рогатиной хаживал. В тайге он намотал не одну сотню километров, повидал всякое, и страха особого не ведал...

В тот вечер мне было ровно двадцать пять. Я смотрела на себя в зеркало лифта и думала: вот оно, самое лучшее время. Друзья уже ждали внизу, в машине играла музыка, а в сумочке лежала заначка с хорошим коньяком на случай, если в ресторане будет мало выпивки...

Сторожка стояла на самом краю кладбища, уткнувшись маленьким оконцем в бескрайнее снежное поле. Внутри было тепло. Старая буржуйка, которую Матвей называл Дуняшей, гудела и потрескивала, жадно пожирая берёзовые поленья...

Гроб опускали в землю медленно, сырая глина глухо стучала о крышку, и люди вокруг вздыхали, сморкались в платки, кто-то даже всхлипывал. А я стояла и смотрела, как руки в чёрных перчатках перебирают верёвки, и думала о том, что надо будет купить молока, потому что муж любил кофе с молоком...

Я живу в этой квартире сорок седьмой уже двадцать три года. А сорок пятая — через стенку. Раньше там жил старик, глухой совсем, я ему молоко оставляла на подоконнике, если в магазин не мог выйти. Потом он умер...

В тот день привокзальная площадь жила своей обычной жизнью. Пахло шаурмой и выхлопными газами автобусов, где-то перекрикивались цыганки, предлагая «золотые» кольца, из репродуктора глухо доносилось объявление о прибытии поезда...

Перед Пасхой я приехала в гости к своей бабуле. Она живет в селе, где дома стоят вдоль одной длинной дороги, что тянется на несколько километров. Вся жизнь здесь проходит на виду у соседей, ничего не утаишь...