Кристине было шесть, и всё в ней было похоже на солнечный зайчик — быстрый, звонкий, тёплый. Она носилась по дому в розовом платье с блёстками, даже если на улице был дождь. Её русые косички всегда торчали в разные стороны, потому что некогда было их заплетать — надо было успеть достроить замок из подушек, накормить игрушечного ёжика яблоком и станцевать победный танец дикаря.
— Кристина, осторожнее! — кричал папа, когда она взбиралась на подоконник, чтобы показать брату Мише самолёт в небе.
— Она у нас акробатка, — улыбалась мама, ловя её с дивана.
Мама работала медсестрой, папа — инженером, а Миша, который был старше на два года, обожал сестру так, что даже разрешал раскрашивать свои машинки фломастерами. Кристина была центром их маленькой вселенной: утренние объятия перед садиком, вечерние сказки, пятничные пиццы, где она выбирала кусок с самым большим количеством сыра. Они даже завели котёнка — серую тучку по имени Пушок, и Кристина спала с ним в обнимку, шепча на ухо секреты.
Всё началось с синяков. Маленьких, непонятных, которые появлялись от воздуха. Мама сначала подумала — ушиблась в саду, бегали. Но потом Кристина стала бледной, как та бумага, на которой она рисовала радуги. И пропал её звонкий смех — появилась усталость. Она говорила: «Мама, ножки не слушаются», ложилась на ковёр и смотрела в потолок, не прося ни мультиков, ни сладкого. Миша приносил ей Пушка, и она гладила его медленно-медленно, словно забывая, зачем рука.
Диагноз пришёл не в детской, а в тишине кабинета, куда маму позвали без Кристины. Острый лимфобластный лейкоз. Мама не закричала. Она просто села на корточки у стены, потому что ноги перестали держать. Папа узнал по её лицу, когда она вышла — в глазах была та пустота, которая бывает только у родителей, когда мир рушится на их ребёнка.
Потом была больница. Белые стены, капельницы, порт на груди, который Кристина сначала называла «пуговкой», а потом перестала называть вообще. Волосы — те самые русые косички — выпадали, и мама собирала их в пакетик, плача в подушку, пока Кристина спала. Но Кристина не плакала. Она даже пыталась шутить: «Зато я теперь похожа на киви!» — и папа смеялся, а потом уходил в коридор и стоял там долго, невидяще глядя в стену.
Брат Миша приносил в палату рисунки. На одном была нарисована семья — пять фигурок: мама, папа, Миша, Пушок и Кристина с огромным сердцем вместо живота. «Ты сильная, — написал он печатными буквами, потому что ещё не умел писать хорошо. — Просто сильная». Он не понимал слова «рак». Он понимал только, что сестра тает, как растаял снег за окном.
Рак не щадит детей. Он не смотрит на то, как ребёнок любил прыгать через лужи. Ему всё равно, что родители готовы отдать свои кости, кровь, жизнь — только бы отменить этот диагноз. Он приходит тихо, без стука, и разрушает всё: планы на лето, поход в первый класс, рисунки мелками на асфальте.
Кристина держалась три курса химии. Она даже улыбалась, когда мама пела ей колыбельную про лунного котёнка. Но однажды утром её сердечко, которое так любило бегать, устало. Оно просто остановилось. Тик-так — и тишина.
Мама потом долго гладила её ладошку, уже холодную, и всё ждала, что тонкие пальчики сожмутся в ответ. Папа стоял в дверях и не мог войти. А Миша — он вышел в больничный сад, сел на скамейку и положил рядом рисунок с сердцем. Тот самый. И заплакал так, что прохожие отводили взгляд.
Потом они приехали домой. Пушок ходил по комнате Кристины, нюхал её подушку и мяукал — долго, требовательно, будто спрашивал: «Где хозяйка?» А в углу валялся фломастер, которым она в последний раз рисовала радугу. Радуга получилась только наполовину — рука устала.
Рак не щадит детей. И никогда не будет щадить. Потому что у него нет сердца. А у Кристины было — огромное, смешливое, веснушчатое. Оно просто не справилось с болезнью.
Ей было шесть. И она была живой, красивой и очень-очень любимой. Этого рак отнять не смог. Это осталось.