Моя ипотека составляла сорок восемь тысяч рублей в месяц. Платить этот кредит мне предстояло еще долгих двенадцать лет. Именно эта цифра — сорок восемь тысяч — пульсировала у меня в висках каждое утро, когда я натягивала форменную черную футболку, брала свой профессиональный чемоданчик с инструментами и шла на работу в салон красоты «Элеганс». Я работала там топ-мастером маникюра уже четыре года, и последние шесть месяцев были самым страшным испытанием в моей профессиональной жизни.
Наш салон считался элитным. Кожаные кресла, огромные зеркала с золотой патиной, дизайнерские люстры и прайс-лист, от которого у простых смертных округлялись глаза. Владелицей и заведующей этого великолепия была Виктория — эффектная блондинка сорока пяти лет, увешанная тяжелыми брендами. Она обожала рассказывать всем, что салон для нее – это «семья». Правда, в этой семье правила были предельно простыми: кто не пресмыкается перед «мамочкой», тот становится изгоем.
Мой персональный ад начался в июле, когда я совершила непоправимое преступление.
В мой единственный выходной, когда я лежала дома с пульсирующей мигренью, позвонила Виктория и приказным тоном велела срочно приехать в салон: к ней нагрянули две состоятельные московские подруги, и им нужно было сделать сложный дизайн ногтей. Бесплатно, разумеется, «в счет будущих премий». Я отказалась. Мягко, сославшись на плохое самочувствие.
С тех пор Виктория перестала со мной разговаривать. Вообще.
***
Я зашла в просторный, залитый светом холл салона. Пахло дорогим кофе и лавандовым дезинфектором. Виктория стояла у стойки ресепшена и что-то оживленно обсуждала с нашим администратором Дашей.
– Доброе утро, Виктория Сергеевна, – громко и отчетливо сказала я, проходя мимо.
Виктория даже не повернула головы. Она посмотрела сквозь меня, словно я была пустым местом, прозрачным стеклом, и продолжила фразу:
– Дашенька, так вот, запиши Марго на вечер, я сама ее встречу...
Я стиснула ручку чемоданчика так, что побелели костяшки пальцев, и прошла в комнату для персонала. В горле стоял горький ком. Это повторялось изо дня в день на протяжении шести долгих месяцев.
Бойкот был тотальным. Виктория удалила меня из неформального чата салона, где девочки обсуждали новинки и смеялись над мемами. Если я заходила на кухню во время обеда, Виктория тут же демонстративно замолкала, брала свою чашку и выходила, бросая: «Воздух испортился, я у себя попью».
Она запретила администраторам давать мне новых клиентов «с улицы». Я сидела исключительно на своей старой, наработанной базе, с утра до вечера спиливая гель-лак, выравнивая архитектуру ногтей и рисуя бесконечные френчи одним и тем же людям. Когда у нас были общие утренние собрания с кофе и круассанами, она вслух зачитывала хвалебные отзывы, распечатывала планы продаж на всех мастеров, мотивационные бонусы, кроме меня. Разбирая новые осенние палитры лаков, она демонстративно раздавала лучшие, самые ходовые цвета другим девочкам, а мне скидывали остатки — непопулярные неоновые или полупрозрачные оттенки, с которыми было крайне сложно работать. Меня просто не существовало в ее блестящей картине мира. Я была призраком, бездушной машиной с пилочкой, которая молча приносит ей процент с услуг.
Девочки-коллеги поначалу пытались меня поддерживать, тайком принося мне кофе или предлагая поменяться флаконами с базой, но быстро поняли, что это чревато тяжелыми последствиями. Любая мастерица, замеченная за дружеской беседой со мной в коридоре, тут же получала от Виктории жесткий выговор за «болтовню в рабочее время» или даже штраф. В итоге все, боясь за свои рабочие места, начали общаться со мной короткими, рублеными техническими фразами: «передай базу», «дай лампу», «подвинься» и старались лишний раз не пересекаться взглядами. Салон превратился для меня в вакуум.
Почему я не уволилась в первый же месяц этого издевательства?
Любой уважающий себя мастер хлопнул бы дверью. Но у меня была своя тайна, которую я тщательно прятала под просторными худи и свободными рабочими фартуками. Я была на четвертом месяце беременности.
Мой муж попал под масштабное сокращение на заводе и перебивался случайными заработками, так что моя зарплата была единственной надежной опорой для нашей семьи. А главное — мне была критически важна полностью «белая» зарплата в салоне, чтобы получить максимальные декретные выплаты от государства. Если бы я уволилась с четвертым месяцем беременности, меня бы не взял ни один нормальный салон с официальным трудоустройством. Мне оставалось только стиснуть зубы, смотреть в пол и пилить ногти. И я терпела ради этих выплат и своей будущей дочери.
***
Октябрь выдался тяжелым, а ноябрь стал просто невыносимым. Живот уже округлился, мне было все сложнее сидеть согнувшись по десять часов подряд. Малышка периодически пиналась в ребра, спина горела огнем.
Однажды в пятницу, в самый разгар тяжелого рабочего дня, курьер привез в салон огромную картонную коробку с ароматной итальянской пиццей на тонком тесте и несколько тяжелых пакетов с сетами дорогих роллов — у одной из девочек-бровисток, Лены, был день рождения. Все мастера, у кого выдалось окно между записями, радостно сбежались в тесную подсобку, смеясь и поздравляя именинницу. Я только-только закончила очень сложного, капризного клиента с наращиванием, устало сняла защитную маску, долго, до скрипа вымыла руки ледяной водой и тоже зашла на кухню. Живот сводило от голода так сильно, что слегка подташнивало.
Девочки весело щебетали, разливая сок по пластиковым стаканчикам и деля еду. Пахло сыром, базиликом и теплыми роллами. Я подошла к краю стола, ободряюще улыбнулась Лене, поздравила ее и протянула руку, чтобы взять один небольшой кусок «Маргариты».
В этот момент в дверях появилась Виктория.
– Даша! – резкий, как удар хлыста, голос Виктории разрезал веселый гул. – Я же просила заказывать еду только на членов НАШЕЙ команды. Почему пиццы не хватает?
– Виктория Сергеевна, тут всем хватит, я три больших заказала... – начала оправдываться Даша.
– Я сказала, на членов команды! Те, кто здесь временно и живет своей жизнью, пусть питаются в столовой через дорогу.
Моя рука замерла в воздухе над куском пиццы. Все девочки разом опустили глаза в свои тарелки. Наступила ледяная, унизительная тишина. Никто не проронил ни слова. Никто не заступился.
Я почувствовала, как краска стыда заливает щеки. Сердце колотилось так сильно, что отдавало в ушах. Я молча опустила руку, развернулась и вышла из подсобки. Закрывшись в туалете, я включила воду на полную мощность, чтобы никто не слышал, как я плачу от бессилия и унижения.
Я гладила свой уже заметный через рубашку живот и шептала: «Потерпи, маленькая, еще немного. Нам просто нужны эти декретные».
***
Наступил декабрь.
В бьюти-сфере декабрь — это кровавая жатва. Это так называемый «новогодний чёс», когда клиентки готовы драться за любое свободное окошко, а мастера работают по четырнадцать часов в сутки, забывая, как выглядят их мужья и дети. В эти три недели делается двойная, а то и тройная касса всего салона.
Виктория, предвкушая баснословную прибыль, приказала администраторам уплотнить график так, чтобы между клиентами не было даже пяти минут зазора. Моя запись была забита до отказа — с девяти утра до десяти вечера шесть дней в неделю.
Пятого декабря Даша виновато подошла ко мне:
– Ксюш... Виктория Сергеевна сказала, что из-за плотной записи твой часовой перерыв на обед теперь сокращается до пятнадцати минут. Иначе мы не успеем принять всех из листа ожидания.
– Даш, ты с ума сошла? Я физически не смогу так работать! У меня ноги отекают так, что в кроссовки не влезают. Я беременна, черт возьми, мне нужно нормально есть и ходить в туалет! – я сорвалась на шепот, чтобы клиенты не слышали.
Даша лишь пожала плечами, отводя взгляд:
– Извини, я просто передаю приказ начальства. Если ты откажешься, она сказала применять систему штрафов.
Я посмотрела на Дашу, потом перевела взгляд на стеклянную дверь директорского кабинета. Виктория сидела там, попивая свой смузи, и даже не смотрела в мою сторону. Она знала о моей беременности — скрывать ее было уже невозможно. И она делала это абсолютно сознательно. Она выдавливала меня, мстя за ту самую неоказанную услугу полгода назад, надеясь, что я сорвусь и напишу заявление по собственному.
Но она не знала одной важной детали. Она никогда не смотрела мои документы в отделе кадров, поручив всю бумажную волокиту приходящему бухгалтеру, который появлялся раз в месяц.
Я сделала глубокий вдох. Гнев, который копился во мне шесть месяцев, внезапно превратился в холодный, кристально чистый расчет.
– Хорошо, Даш, – спокойно сказала я. – Как скажет Виктория Сергеевна. Полная запись так полная запись. Бери с листа ожидания всех подряд. Чем больше, тем лучше. Пиши впритык.
***
Четырнадцатое декабря выдалось поистине адским испытанием на прочность. Я пилила старое покрытие, наносила агрессивные химические праймеры, выравнивала базы, рисовала идеальные белые лунки, улыбалась клиенткам сквозь маску, кивала на их рассказы о новогодних планах, параллельно чувствуя, как у меня буквально каменеет поясница от нечеловеческой усталости. Ноги отекли так, что ремешки обуви впились в кожу до синяков. Но я молчала, стиснув зубы до боли в челюсти. Моя запись на следующие две важнейшие недели — самые жирные, самые «хлебные» предновогодние недели с 15 по 31 декабря — ломилась от клиенток. Восемьдесят три человека. Уложенные вплотную, минута к минуте, без единого окошка даже на глоток чая. Каждая из этих восьмидесяти трех женщин уже купила платье на корпоратив и рассчитывала на идеальный маникюр именно у меня.
Пятнадцатое декабря, утро.
Я пришла в салон за полчаса до открытия. Виктория уже была там — раскладывала новые прайсы на стойке ресепшена.
Я подошла к ней. Впервые за полгода я не прятала живот за свободным фартуком, а надела облегающий свитер. Виктория бросила на меня брезгливый взгляд.
– Я не давала тебе разрешения подходить к стойке. Иди подготовь рабочее место, у тебя запись через десять минут.
Я не сдвинулась с места.
Сердце стучало ровно и спокойно. Руки не дрожали. Я достала из сумки плотный белый конверт и положила его прямо поверх ее новых, глянцевых прайс-листов.
– Что это? – она презрительно скривила губы.
– Мой лист нетрудоспособности. С сегодняшнего дня. Ровно с пятнадцатого декабря я ухожу в официальный декретный отпуск. Документы оформлены через поликлинику. Пособие мне будет выплачивать Фонд социального страхования напрямую, так что вам не придется тратить на меня ни копейки из бюджета вашей "семьи".
Виктория замерла. Ее рука, потянувшаяся за кофе, повисла в воздухе. В ее глазах медленно, как на замедленной съемке, начало появляться осознание катастрофы.
– В смысле... в декрет? С сегодняшнего дня? – ее голос дрогнул, потеряв свою привычную надменность. – Подожди. А как же твои записи? У тебя весь декабрь под завязку! У нас Новый год на носу!
– Это уже не мои проблемы, Виктория Сергеевна, – я лучезарно улыбнулась. – Я ведь для вас прозрачная. Вы меня полгода пытались не замечать. Ну вот теперь можете не замечать меня официально. Администратор Даша может обзвонить моих восемьдесят три клиентки и сообщить им, что топ-мастер больше не работает. С наступающим вас праздником.
Она побледнела так, что стали видны следы инъекций вокруг губ.
– Ты не имеешь права так поступать! Это саботаж! Я тебя по статье уволю! Кто будет перекрывать этот поток?! У всех мастеров полная запись, мы физически не распихаем твоих клиенток! Они же нас с землей сровняют! Ты подставляешь весь коллектив!
– Вы хотели сказать, подставляю ВАШУ прибыль? – я пожала плечами, забирая свою куртку. – Всего хорошего. Мой чемодан заберет муж вечером.
Она бежала за мной до самой двери, что-то истерично крича про ответственность и корпоративную этику, но я просто вышла на морозный декабрьский воздух и с наслаждением вдохнула полной грудью. Я свободна.
***
Прошел месяц. Середина января.
Я сижу дома, пью чай с малиной и вяжу крошечные пинетки. Мои декретные выплаты оформились идеально, все деньги пришли в срок, ипотечный платеж внесен за два месяца вперед.
От наших общих знакомых-клиенток, которые потом писали мне в мессенджеры в полном шоке, я узнала, что творилось в салоне в те жаркие предновогодние недели. Это был настоящий локальный апокалипсис. Разъяренные женщины, у которых срывались записи на ногти за пару дней до важнейших корпоративов и фотосессий, устраивали грандиозные, оглушительные скандалы на ресепшене. Они топали ногами, угрожали жалобами и писали гневные, разгромные отзывы с прикрепленными фотографиями своих отросших ногтей на всех навигационных картах и рейтинговых площадках в интернете. Безупречный рейтинг люксового салона с золотой патиной с треском обвалился с 4.9 до катастрофических 3.8 всего за полторы недели.
Виктория металась по салону в панике. Она пыталась заставить остальных мастеров выйти в их законные, и без того редкие выходные дни, чтобы перекрыть хотя бы небольшую часть моей записи. Но уставшие, вымотанные декабрьским марафоном девочки просто физически не справились с таким объемом. Они плакали в подсобках от переутомления. В итоге две молодые мастерицы не выдержали невероятного прессинга со стороны агрессивных клиенток и давления начальства и уволились одним днем прямо в новогодние каникулы, бросив свои недоделанные смены. Салон понес колоссальные репутационные и финансовые убытки, потеряв доверие десятков постоянных клиентов.
Виктория теперь кусает локти и пишет в социальных сетях грустные посты о том, как тяжело найти "лояльную команду".
Моя месть удалась на все сто процентов. Я показала ей, что со мной нельзя обращаться как с мусором.
Но есть одно липкое «но», которое не дает мне спокойно спать. На днях я случайно встретила в клинике администратора Дашу. Она даже не поздоровалась, демонстративно отвернувшись в сторону. А вечером я получила сообщение от другой бывшей коллеги: «Ксюш, ты отомстила Вике, молодец. Но ты подставила нас. Мы две недели выслушивали крики твоих клиенток и работали на износ, чтобы закрыть твои дыры, пока ты сидела дома в тепле. Ты поступила как эгоистка».
Эти слова резанули по живому. Девочки действительно не были виноваты в самодурстве начальницы. Да, они молчали, когда меня травили, но они просто боялись за свои рабочие места. А весь удар от моей внезапной мести в итоге приняли на себя именно они — выслушивая истерики и работая без отдыха.
Я смотрю на свой округлившийся живот и думаю: правильно ли я поступила? Стоило ли мне мстить именно таким способом, бросая в беде весь коллектив? Или я перегнула палку, и моя месть оказалась слишком жестокой для тех, кто и так вынужден терпеть самодурство Виктории каждый день? Что скажете, дорогие читатели — я права или я поступила подло по отношению к ни в чем не повинным коллегам?