Гостиная пахла жареным мясом и дорогими духами. Духи были свекровины, французские, с горьковатой нотой иланг-иланга. Катя ненавидела этот запах с первой минуты знакомства, двадцать лет назад, а сейчас он смешивался с паром от картофельного пюре и казался особенно липким. Полированная столешница, которую она натирала с утра специальной мастикой, отражала хрустальные рюмки и лица гостей. Гостей было четверо: свекровь Лариса Петровна в шелковом платье цвета баклажан, её муж Николай Иванович, вечно молчаливый, как рыба на прилавке, брат свекрови дядя Витя с женой тётей Ритой. И, конечно, Антон — её муж, ради которого всё это затевалось. У Антона сегодня повышение: теперь он не просто начальник отдела, а заместитель директора.
Катя вынесла салатницу с оливье. Руки у неё дрожали от усталости — она готовила с шести утра, пока муж отсыпался после вчерашних проводов коллеги. Гости уже расселись, но одно место оставалось свободным. Её место. Рядом с Антоном. Катя поставила салатницу в центр стола и потянулась к стулу.
— Сядь, Катерина.
Голос свекрови звучал мягко, почти ласково. Но Катя знала эту мягкость. Так кошка гладит лапой мышь перед тем, как перекусить хребет. Она замерла с рукой на спинке стула.
— А тебе за стол не за чем садиться. Ты ведь сегодня официантка. Ты должна нам подавать, — заявила Лариса Петровна и громко рассмеялась.
Смех был слишком звонким для её шестидесяти двух лет. Гости замялись. Тётя Рита опустила глаза в тарелку, дядя Витя кашлянул в кулак. Николай Иванович, как всегда, не издал ни звука. А Антон? Антон уткнулся в свою рюмку с водкой и принялся изучать этикетку так, будто видел её впервые.
Катя медленно убрала руку со спинки стула. В ушах зашумело. Она посмотрела на мужа, ожидая, что он скажет хоть слово. Простое: «Мама, перестань» или «Кать, садись». Но он молчал. И в этом молчании было что-то хуже, чем если бы он сам её ударил. Потому что он соглашался.
— Конечно, Лариса Петровна, — сказала Катя ровным голосом, каким разговаривают с проверяющими из налоговой. — Я сейчас принесу суп.
Она прошла на кухню и прислонилась спиной к холодильнику. Там, в коридоре, висело зеркало в потёртой раме. Она увидела себя: сорок лет, волосы собраны в пучок, фартук в крапинку от свекольного сока, лицо красное от плиты. Официантка. А в соседней комнате сидят люди, для которых она двадцать лет стирала трусы, мыла унитазы, рожала детей. Сын Алексей сейчас в армии, дочь Ксюша — в своей комнате, наушники в ушах, ей четырнадцать, и она слышит всё, но делает вид, что спит.
Катя глубоко вдохнула и взяла супницу.
За столом между тем разговор оживился. Лариса Петровна рассказывала, какая Антон молодец, как он с детства подавал надежды. Катя подала суп. Потом горячее. Потом хлеб, который она сама пекла по бабушкиному рецепту. Свекровь даже не взглянула на неё.
— Знаешь, Рита, — обратилась Лариса Петровна к сестре мужа, — я всегда говорила: главное в семье — чтобы сын не ошибся с выбором. А то приносят в дом голую задницу и думают, что теперь всё их.
Тётя Рита нервно засмеялась. Дядя Витя налил себе ещё.
— А у тебя, Катерина, кстати, диплом есть? — небрежно спросила свекровь, когда Катя меняла тарелки.
— Есть. Бухгалтерский, — ответила та, не поднимая глаз.
— Ах да, бухгалтер. Ты же на меня не работай. А где сейчас работаешь?
— Я дома с детьми была. Потом на полставки в школе считала.
— Ну да, ну да. Так и не пригодился диплом. А моя подруга Татьяна вон дочку в институт отдала, так та теперь в Москве в банке. С квартирой. И муж у неё, между прочим, с машиной и с дачей.
Катя промолчала. Она вспомнила, как отказалась от места главного бухгалтера на хлебозаводе, когда Ксюша пошла в первый класс. Антон тогда сказал: «Сиди дома, я заработаю». А через год начал приносить зарплату в конверте, и с тех пор Катя тянула дом на свои копейки с подработок.
В конце супа в гостиную тихо вошла Даша — дочка дяди Вити, худенькая девочка в очках, тринадцати лет. Она присела на краешек стула и взяла салфетку.
— Тётя Кать, а я помогу вам убрать? — спросила она тихо, когда Катя проходила мимо.
— Сиди, Даша, — сказала свекровь, не поворачивая головы. — Не приучай прислугу к хорошему. Она за это деньги получает.
Даша покраснела и опустила глаза. Катя стиснула зубы так, что хрустнуло в челюсти.
К часу дня жара стояла невыносимая. За окном липы роняли жёлтую пыльцу на подоконник. Катя вынесла компот и вазу с печеньем. На кухне она на секунду прижалась лбом к холодному стеклу духовки. В голове пульсировало: «Ты должна нам подавать». И смех. Этот противный, звенящий смех, похожий на треск стекла под ногами.
Она вернулась в гостиную, чтобы убрать тарелки из-под второго. Антон сидел, откинувшись на спинку стула, и что-то обсуждал с дядей Витей про новые таможенные пошлины. Он даже не поднял головы, когда она наклонялась рядом с ним. Катя заметила, что его рука лежит на столе расслабленно, и на безымянном пальце блестит обручальное кольцо. Такое же, как у неё. Только её палец сейчас распух от горячей посуды.
— А помнишь, Вить, как мы с покойным свекром дом строили? — начала Лариса Петровна, орудуя вилкой в салате. — Вот там были люди. А сейчас что? Сейчас девки ни работать не хотят, ни детей рожать. Одна надежда — что Антон не прогадал.
Катя взяла пустую тарелку из-под мяса. На тарелке осталась тонкая плёнка подливки. Она несла её на кухню, и вдруг краем уха услышала шёпот. Из коридора, где стоял Антон с отцом. Она замерла за углом, невидимая.
— Мама права, с ней пора что-то решать, — говорил Антон. Голос у него был глухой, как будто он прочищал горло.
— Что решать-то? — ответил Николай Иванович. Обычно он молчал, но сейчас сказал всего три слова, и Катя похолодела.
— Всё. Надоело, — сказал Антон и зашуршал зажигалкой. Он курил на лестничной клетке, хотя запретил курить дома ещё десять лет назад.
Катя поставила тарелку на поднос и вернулась к столу. Руки больше не дрожали. Они стали холодными и твёрдыми, как у хирурга перед операцией. Она улыбнулась свекрови и спросила:
— Лариса Петровна, вам ещё компота налить?
— Налей. И добавь льда. Только из холодильника, а не из морозилки, а то в прошлый раз ты мне зубы застудила.
Катя налила. Поставила стакан. И тут заметила, что Даша смотрит на неё с таким выражением, от которого сердце сжалось. Девочка видела всё. Она не ела, только крутила в пальцах сухарь.
Когда гости принялись за чай, свекровь торжественно объявила:
— А на десерт у нас сегодня кое-что особенное. Катя, неси.
Катя замерла. Она не готовила десерта. Только печенье и яблочный пирог, но пирог был для ужина, по просьбе Ксюши.
— Я не делала особенного, — сказала она.
— А я говорю, неси. Вон в холодильнике на нижней полке, под плёнкой.
Катя открыла холодильник. На нижней полке стояло блюдо, накрытое плёнкой. Она сняла плёнку и обомлела. Это был яблочный пирог. Тот самый, который пекла её бабушка. С корицей, с кислыми яблоками сорта «антоновка», с тонкими полосками теста сверху крест-накрест. И пахло от него не просто выпечкой — пахло детством, бабушкиными руками, деревней, где Катя проводила каждое лето.
Она вынесла пирог и поставила на стол.
— Откуда у вас это? — спросила она, глядя на свекровь.
Лариса Петровна взяла нож и начала резать пирог с видом хозяйки.
— А твоя бабка дала. Пока ты в роддоме с Лёшкой лежала, я к ней заходила. Чай пили. Она жаловалась, какая ты бестолковая внучка. Говорит, ничего не умеешь, даже пирог испечь как следует не можешь. Ну я и попросила рецепт. Она и дала.
В комнате стало тихо. Даже дядя Витя перестал жевать.
— Неправда, — сказала Катя. Голос у неё сел. — Бабушка не могла вам дать рецепт.
— Почему это?
— Потому что она вас ненавидела. Она сказала мне перед смертью. Она сказала: «Береги рецепт, Катя. Лиска хочет его украсть». Лиска — это вы.
Лариса Петровна положила нож. Улыбка сползла с её лица.
— Ты как со мной разговариваешь?
— Как с человеком, который украл мою память о бабушке, — сказала Катя. — Вы у неё этот пирог ни разу не пробовали. Она вас на порог не пускала.
Антон встал из-за стола. Качнулся — выпил лишнего.
— Кать, хватит. Мама старенькая. Извинись.
— Это она пусть извинится, — ответила Катя. — Откуда у вас пирог?
— Я сказала — бабка дала, — повторила свекровь, но в её голосе появились металлические нотки.
— Бабушка умерла семь лет назад. А этот пирог я сама испекла вчера вечером. Я его оставила на подоконнике остывать. И убрала в холодильник, когда Ксюша попросила на завтрак. Вы пришли сегодня утром на час раньше, пока я в душ ходила. Вы взяли мой пирог. Вы не пекли его. Это мой пирог.
Свекровь покраснела. Пятна пошли по шее.
— Ты смеешь меня в моём доме обвинять?
— Это мой дом, — сказала Катя. — Квартира записана на меня. И вы здесь гостья.
Она повернулась к Антону. Он стоял бледный, с бегающими глазами.
— Ты знал? — спросила она. — Ты знал, что она взяла пирог?
Антон молчал. И этого молчания оказалось достаточно.
Катя выбежала из гостиной. В коридоре она налетела на Ксюшину дверь, открыла её. Дочь сидела на кровати, без наушников, с широко раскрытыми глазами. Всё слышала.
— Мам, — прошептала Ксюша.
— Не выходи, — сказала Катя и закрыла дверь.
В коридоре её догнал Антон. Схватил за локоть. Сильно, до синяка.
— Ты чего устроила? При людях? Ты понимаешь, что теперь они подумают?
— А ты понимаешь, что ты предал мою мёртвую бабушку? — выкрикнула Катя. — Ты показал ей тайник в шкафу? Это ты сказал, где лежит рецепт?
Антон отпустил её локоть и вдруг усмехнулся. Пьяно, зло.
— А что такого? Подумаешь, рецепт. Тебе что, жалко? Ты всё равно не умеешь печь, как она.
— Это не в рецепте дело, — сказала Катя тихо. — Дело в том, что ты выбрал её. Всегда выбирал её. Даже сейчас.
Она повернулась и пошла в спальню собирать вещи.
В спальне пахло пылью и старыми обоями. Катя выдвинула ящик комода, где лежали её паспорт и свидетельство о рождении. Сверху, под стопкой выписок из больницы, хранилась бабушкина фотография. Бабушка в молодости, в косынке, с граблями. Катя поцеловала фото и сунула в карман.
Она слышала, как в гостиной свекровь громко говорит: «Нервная, истеричка, вся в отца». А потом вдруг голос Николая Ивановича. Он сказал что-то тихо, но так, что стало тихо. И потом шаги. Тяжёлые, размеренные. Дверь в спальню открылась.
Николай Иванович стоял на пороге. В руке он держал конверт из плотной бумаги, пожелтевший по краям.
— Возьми, — сказал он. — Это бабушка твоя велела передать, когда время придёт.
Катя взяла конверт. На нём было написано её имя — «Екатерине». Почерк бабушкин, с наклоном влево, буквы прыгают. Она открыла. Внутри лежало завещание. Нотариально заверенное. Дата — за три месяца до смерти бабушки.
Она прочитала и села на край кровати. В завещании говорилось не о той однокомнатной квартире в хрущёвке, которую бабушка завещала ей по первому, «шутливому», завещанию. Там была трёхкомнатная квартира в центре города. Та самая, в которой бабушка жила до войны, пока её не уплотнили. Квартиру давно расселили, она стояла пустая, ждала наследников. И бабушка написала: «Внучке моей Екатерине Петровне Фроловой. Никому больше».
— Как? — прошептала Катя. — Почему я не знала?
— А ты ходила к нотариусу, когда бабушка умерла? — спросил Николай Иванович.
— Нет. Свекровь сказала, что не надо. Сказала, что квартира в хрущёвке и так моя, а оформление дорогое. Я поверила.
— Она подделала подпись, — сказал Николай Иванович. — В том, первом завещании, на хрущёвку. Бабушка его не подписывала. Я нашёл бумаги у неё в столе после смерти. А Лиза уже успела. Она три года тянула, надеялась, что ты не пойдёшь проверять.
Катя подняла глаза на свёкра. В его морщинистом лице не было злости. Только усталость.
— Почему вы молчали? — спросила она.
— Боялся. Она меня сломала давно. Но сегодня, когда она твой пирог украла… Я вспомнил мать. Твою бабушку. Она хорошая была. Не заслужила, чтобы её память топтали.
Из гостиной донесся крик. Лариса Петровна орала на Дашу: «Не лезь не в своё дело!». Катя встала.
— Вы вызовите нотариуса? — спросила она.
— Я уже вызвал, — сказал Николай Иванович и показал на входную дверь. — Он сейчас придёт.
Нотариус пришёл через десять минут. Мужчина лет пятидесяти, в очках с толстыми линзами, с портфелем, который он держал обеими руками, как бомбу. Его звали Павел Сергеевич. Он поздоровался с Катей кивком и прошёл в гостиную, не дожидаясь приглашения.
Лариса Петровна увидела его и побелела. Так белеют стены, когда с них сдирают старые обои.
— Это ещё кто? — спросила она, хотя уже догадалась.
— Нотариус, — сказал Николай Иванович. — Садись, Лиза. Будем разбираться.
— Катины вещи, — рявкнула свекровь. — Она тебя подговорила? Хочет квартиру отнять?
— Это ты хотела отнять, — тихо сказала Катя. Она стояла в дверях с фотографией бабушки в руке. — Покажите ей, Павел Сергеевич.
Нотариус разложил на столе документы. Первое завещание, на хрущёвку. И второе, настоящее, на трёхкомнатную. Он достал лупу и указал на подпись бабушки в первом документе.
— Здесь подпись не соответствует образцам. Вторая буква «е» написана с нажимом не в ту сторону. А вот в настоящем завещании — всё верно.
— Это вы подделываете! — закричала Лариса Петровна. — Антон, скажи им!
Антон стоял у окна, скрестив руки. Он не смотрел на мать.
— Ты знал? — спросила Катя у мужа.
— Знал, — сказал Антон. Голос его был сухим, как осенний лист. — Мать мне сказала полгода назад. Сказала, что если ты узнаешь про ту квартиру, то уйдёшь. А мне… Мне нужна была эта квартира. Я хотел её продать и вложиться в бизнес.
— В какой бизнес? — спросила Катя.
— В грузоперевозки. С дядей Витей.
Дядя Витя, который до этого сидел тихо, вдруг закашлялся и замахал руками:
— Я не в курсе! Я ничего не знал про квартиру!
— Заткнись, — сказала ему свекровь. Потом повернулась к Кате. — Ну что ты добилась? Да, я подделала. Но ты всё равно ничего не получишь. Мы найдём адвоката. Мы докажем, что бабка была невменяемая.
— Бабушка была в полном уме, — сказал нотариус. — Я лично заверял её подпись. И есть видеозапись, по требованию закона.
Лариса Петровна замолчала. Её лицо пошло пятнами.
Катя смотрела на мужа. На человека, с которым прожила двадцать лет. Которому родила двоих детей. Который каждое утро целовал её в щёку перед работой. И видела чужого.
— Ты женился на мне из-за квартиры? — спросила она. Прямо. Глядя в глаза.
Антон не ответил. Но его молчание было громче любых слов.
Она не помнила, как оказалась на кухне. Наверное, просто пошла туда, потому что больше некуда было идти. Кухня была её убежищем. Здесь она провела тысячи часов: варила супы, пекла пироги, проверяла Ксюшины тетради. Теперь и здесь было всё чужое.
Катя села на табуретку, положила голову на столешницу и закрыла глаза. Перед глазами проносились обрывки. Год назад она нашла в ванной чужую заколку. Тонкую, с камешком. Спросила Антона. Он ответил: «Сестра приезжала». Но сестра жила в Волгограде и не приезжала уже три года. Катя тогда поверила. Потому что хотела верить.
Теперь она поняла. Или не поняла, а скорее приняла правду, которая всегда была перед носом.
В кухню вошёл Антон. С бутылкой коньяка. Он не смотрел на неё, смотрел в пол.
— На, выпей, — сказал он, протягивая бутылку.
— Не хочу.
— Ну и зря. Легче будет.
Он открутил пробку и сделал большой глоток прямо из горла. Потом сел напротив. Между ними на столе стояла вазочка с засохшим печеньем — вчерашним.
— Ты думаешь, почему мать тебя ненавидит? — сказал он вдруг. Голос был пьяным, но чётким, как удар. — Потому что я не хотел на тебе жениться.
Катя подняла голову.
— Что?
— Не хотел. Мать заставила. Сказала: «У неё квартира в центре, через пять лет получит наследство. Женись, а потом разведёшься». А я не развёлся. Я привык. Ты готовишь хорошо, детей родила. Но мать права — ты серая мышь. И запах от тебя всегда на кухне.
Катя не плакала. Слёзы кончились где-то на середине двадцатого года их брака.
— А Света? — спросила она. — Света из параллельного класса?
Антон поперхнулся коньяком.
— Откуда ты знаешь?
— Ты во сне её имя говорил. В первый год нашей свадьбы. Я тогда подумала — показалось. А потом в телефоне увидела переписку, когда ты в душ ходил. Пять лет назад. Вы встречались в гостинице на выездной.
— Ты читала мою переписку? — возмутился Антон.
— А ты подделывал документы моей бабушки, — ответила Катя. — Мы квиты.
Он замолчал. Долго сидел, глядя в стол. Потом сказал тихо:
— Я любил Свету. У неё не было квартиры. И мать сказала: «Выбирай: или она, или я». Я выбрал тебя. Точнее, я выбрал квартиру.
— Ты выбрал маму, — поправила Катя. — Всегда выбирал её.
— Да, — сказал Антон. — Наверное.
Она встала. Подошла к раковине, открыла кран, налила стакан воды. Выпила. Вода была тёплая, с привкусом ржавчины. Как вся её жизнь.
— Я ухожу, — сказала она. — Но сначала сделаю кое-что.
Катя вернулась в гостиную. Свекровь сидела на диване, скрестив руки на груди, и сверлила её взглядом. Нотариус уже ушёл, оставив копии документов. Николай Иванович стоял у окна и смотрел на улицу. Дядя Витя с женой тихо собирались уходить, но замерли, когда Катя вошла.
Даша сидела в углу и сжимала в кулаке салфетку.
Катя подошла к столу. Взялась обеими руками за скатерть. Скатерть была бабушкина, льняная, с вышитыми васильками. Её бабушка вышивала ещё до войны.
— Ты что задумала? — спросила свекровь.
Катя рванула. Скатерть соскользнула со стола, и всё, что на ней было, — тарелки, чашки, бокалы, блюдо с пирогом, ваза с компотом — полетело на пол. Звук был оглушительный: звон стекла, хруст фарфора, шлепки компота на паркет. Осколки разлетелись во все стороны.
Лариса Петровна вскрикнула и вскочила, отряхивая платье.
— Ты с ума сошла! Это же сервиз! Дрезденский! Его ещё моя бабушка…
— А это пирог, — сказала Катя, показывая на яблочную размазню на полу. — Его пекла моя бабушка. Теперь они вместе.
Она повернулась к Даше. Девочка смотрела на неё с ужасом и восхищением.
— Даша, — сказала Катя. — Подойди.
Даша подошла. Катя обняла её, поцеловала в лоб и прошептала на ухо так, чтобы слышали только они двое:
— Ты не обязана быть чьей-то официанткой. Запомни. Ты можешь сказать «нет» даже тем, кто старше. Особенно тем, кто старше.
Даша кивнула, и в её глазах блеснули слёзы.
Потом Катя выпрямилась и сказала громко:
— Лариса Петровна, вы правы. Мне не место за вашим столом. Потому что я сяду за свой собственный. За тем столом, который подарила мне бабушка. В той самой трёшке. А вы будете стоять у порога и просить прощения. Но я не открою.
Она взяла с комода ключи от квартиры — свои, на которых была бирка с номером дома — и вышла в коридор. Надела пальто. Ксюша выглянула из своей комнаты.
— Мам, ты куда?
— К бабушке, — сказала Катя. — В гости. Ты со мной?
Ксюша посмотрела на отца, который вышел из кухни с бутылкой, потом на бабушку, которая стояла посреди разгромленной гостиной. И кивнула.
— Я с тобой.
Они вышли на лестничную клетку. Катя повернула ключ в замке снаружи — дважды, на полный оборот. Квартира захлопнулась. Изнутри донесся глухой удар — это свекровь, наверное, бросилась к двери. И крик: «Открой! Ты не имеешь права!». Но Катя уже спускалась по лестнице. Ксюша бежала за ней, натягивая куртку на ходу.
На улице пахло дождём. Первый раз за долгое время Катя вдохнула полной грудью. И почувствовала, что плечи больше не болят. Словно кто-то снял с неё мешок с кирпичами, который она тащила двадцать лет.
Год спустя.
Катя сидела на кухне своей новой квартиры. Той самой, бабушкиной, трёхкомнатной в центре. Окна выходили на старый сквер, где по утрам ворковали голуби. На плите томился яблочный пирог. Тот самый, с корицей, с антоновкой, с решёткой из теста. Пахло так, как пахло в детстве, когда бабушка надевала фартук и говорила: «Ну что, Катюха, будем колдовать?».
Ксюша ушла в школу. Она теперь училась в лицее, который Катя выбрала рядом с новой квартирой. Лёшка приезжал из армии на побывку и помогал красить стены. Он ничего не сказал про отца. Только спросил: «Мам, ты счастлива?» Катя ответила: «Учусь».
Она открыла пекарню. Маленькую, на первом этаже их дома. Назвала «Бабушкин рецепт». Пироги, булочки, кулебяки. Люди шли за запахом. Катя вставала в пять утра, месила тесто, и руки помнили каждое движение бабушкиных пальцев. Бухгалтерию вела сама — диплом пригодился.
В тот день она как раз закончила выпечку и села пить чай. И тут в дверь позвонили. Не в дверь квартиры — в дверь пекарни. Катя вытерла руки о фартук и пошла открывать.
На пороге стоял Антон.
Он похудел. Сильно. Под глазами залегли тени, как у пожилого человека, хотя ему было только сорок два. Волосы поседели на висках. Он держал в руках букет жёлтых хризантем — Катиных любимых, хотя она не помнила, чтобы говорила ему об этом.
— Кать, — сказал он. Голос осип, как будто он много кричал. — Можно войти?
— Зачем? — спросила она, не открывая дверь шире.
— Поговорить. Мама просила прощения. Она… она заболела. Инсульт. Полгода назад. Сейчас лежит, не говорит. Но она просила. Кивает головой, когда я про тебя спрашиваю.
Катя молчала. Запах пирога доносился из пекарни, и Антон повёл носом.
— Вкусно пахнет, — сказал он. — Как у твоей бабушки.
— Это и есть её рецепт, — ответила Катя.
— Кать, вернись. Я всё понял. Я дурак. Давай начнём сначала.
Она посмотрела на него. Вспомнила тот вечер, скатерть на полу, свекровин смех, и как он сидел с бутылкой коньяка и говорил: «Я не хотел на тебе жениться». Вспомнила заколку в ванной. Вспомнила, как он не заступился за неё. Двадцать лет. Двадцать лет она ждала этих слов. И теперь они ничего не значили.
— Нет, — сказала Катя.
— Но почему? — он шагнул вперёд, но она выставила руку. — Я изменился! Я ухаживаю за мамой, я работаю, я…
— Ты изменился, потому что у тебя не осталось выбора, — перебила Катя. — Ты не изменился бы, если бы мать не заболела. Ты не заступился бы за меня, если бы я не ушла. Ты просто испугался остаться один.
Она достала телефон из кармана фартука. Открыла переписку. На экране было фото: она и Павел Сергеевич, тот самый нотариус, в загсе. Они держались за руки, и на её безымянном пальце блестело простое серебряное кольцо.
— Мы расписались три месяца назад, — сказала Катя. — Павел оказался хорошим человеком. Он не дал мне пропасть, когда я оформляла документы на квартиру. Он верил в меня.
Антон побледнел. Ещё сильнее, чем был.
— Ты вышла замуж за нотариуса?
— За человека, который не предаёт, — ответила Катя. — Знаешь, что сказала твоя мать, когда я пришла в больницу навестить её? Я пришла, потому что думала — может, в последний раз. А она посмотрела на меня и прошептала: «Ты всё равно вернёшься. Куда ты денешься с одним пирогом?» Я тогда не ответила. А теперь отвечу. Я показала ей на телефоне наше свадебное фото. Она хотела закричать, но не смогла. У неё отнялась речь. Насовсем.
Антон выронил цветы. Хризантемы упали на порог, и лепестки разлетелись по плитке.
— Ты жестокая, — сказал он.
— Нет, — сказала Катя. — Я просто больше не хочу быть доброй за троих.
Она отрезала кусок пирога. Положила на бумажную тарелку. Поставила на подоконник открытого окна — окна пекарни, выходящего на улицу.
— Это тебе, — сказала она. — Возьми.
Антон протянул руку.
— Только не заходи. Ешь на улице.
Он взял тарелку. Посмотрел на пирог, потом на неё. Постоял с минуту. Потом повернулся и пошёл прочь, ссутулившись, как старик.
Катя закрыла окно. Плотно. И пошла на кухню месить новое тесто. Потому что пекарня работала с восьми, а до восьми оставалось всего три часа. И потому что некоторые двери нельзя открывать дважды. Особенно если за ними стоит твоё прошлое с чужой ложкой в руке.