Часть вторая. Сливочные розы
Конверт Дима нашёл сразу – он лежал на кухонном столе так, что не заметить было невозможно. Белый, непрозрачный, плотный. Рядом – флешка. И листок с моим почерком.
Он рассказал мне об этом потом, уже в мае, уже здесь. Рассказывал медленно, подбирая слова, как человек, который ещё не привык к тому, что всё это можно произносить вслух.
Говорил, что сначала прочитал записку. «Если мы тебе нужны – приезжай в Туапсе. Решение за тобой».
Стоял с этим листком в руке и не понимал, что именно сейчас происходит. Потом взял флешку. На флешке был один файл. Он включил его через ноутбук – прямо там, на кухне, стоя. Когда пошли первые фразы – голос матери, мой голос – он опустился на стул. И слушал до конца. Минут восемь, наверное. Или десять. Он не считал.
После – долго сидел. Говорит: самое страшное было не то, что она это говорила мне. Самое страшное – что он ей верил. Вот это ударило его сильнее всего.
Два месяца он ходил рядом со своей женой, смотрел на своих детей – и позволял сомнению жить в себе. Не прогонял. Не проверил. Просто нёс.
Потом Дима открыл конверт. Там был официальный бланк лаборатории, гербовая печать, подпись эксперта. Имена: Соколов Дмитрий Евгеньевич. Соколов Матвей Дмитриевич. Соколов Тимофей Дмитриевич. И внизу – число. Девяносто девять и девять десятых процента. Вероятность отцовства. Заключение: подтверждено.
Он сидел над этим листком долго. Потом позвонил матери. Галина Фёдоровна выслушала его молча – он зачитывал результат, называл цифры, называл имена лаборатории. Когда замолчал, она сказала то, что сказала: подделка. Раз захотела – сделала нужный результат. Сейчас всё можно. Дима положил трубку.
Он рассказывал мне всё это, и я смотрела на него – и видела, как это изменило его. Не сломало, нет. Но что-то внутри него переставило, как переставляют мебель в комнате: всё то же самое, но теперь иначе расположено, и ходить приходится по-новому.
– Я не знал, что она так думает о тебе, – сказал он. – Правда не знал. Я слышал иногда что-то косвенное, но думал: мало ли. Всегда находил объяснение. Не хотел видеть.
– Я понимаю.
– Это не оправдание Катя. Мне нет оправдания. Я был слеп и глух. И поддался влиянию. Не думал, что такой слабак.
– Я знаю.
Он потёр переносицу.
– Я позволил ей влезть в то, во что нельзя было позволять влезать.
Я не стала спорить. Это была правда, и он сам её произносил – без моих подсказок. Это было очень важно. За то время, что Дима провёл один, он не звонил. Я тоже ему не звонила. Это было нашим негласным договором, хотя мы его не обсуждали. Просто оба чувствовали: это то время, в которое надо побыть наедине со своими мыслями, своим решением. Не с чужими советами, не с родительскими аргументами – со своим.
Он продолжал работать. Возвращался в пустую квартиру. Ел что придётся. Один раз встретился с Лёшей Гориным – тем самым, которого мать назвала отцом его детей. Дима сказал, что долго смотрел на него и думал: как вообще. Как можно было хоть на секунду поверить. Лёша понял, что что-то не так. Спросил. Дима не объяснил.
По ночам – не спал. Думал. По-настоящему думал – о том, каким мужем был, каким отцом, на что опирался и что упустил.
О матери думал тоже – и это было, пожалуй, самым тяжёлым. Потому что она его родила, вырастила, и при этом оказалась способна вот на это. На ту ненависть, которая звучала в записи.
Он рассказал мне, что принял решение не в один момент. Оно складывалось постепенно, как складывается что-то большое и важное – по слою, по дню. Сначала понял одно. Потом другое. Потом увидел всё целиком. И поехал. Не предупредил. Не написал. Просто взял машину и поехал.
Это был тёплый майский день – один из тех, когда небо над дорогой такое высокое и синее, что кажется: до него никогда не добраться.
Он купил цветы в последнем городке перед Туапсе. Большой букет сливочных роз – кремово-белых, чуть пахнущих, таких, которые я однажды, несколько лет назад, назвала своими любимыми. Мимоходом назвала, в магазине, когда мы проходили мимо стенда с цветами. Он запомнил.
Я не знала, что он едет. Сидела на крыльце – бабушка унесла мальчиков купать, у меня было минут двадцать тишины – и смотрела на бухту. День был ясный, море блестело, кот соседки дремал на заборе в двух шагах от меня. Всё было спокойно.
Сначала я увидела машину. Потом – его.
Дима вышел из машины со своим букетом, захлопнул дверцу, увидел меня на крыльце. Остановился. Мы смотрели друг на друга секунду – или пять – или дольше. Я не умею считать время в такие моменты. Потом он пошёл к крыльцу. На ходу начал говорить – не с порога, а ещё с дорожки, через двор:
– Я дурак. Я знаю, что дурак. Котёнок, прости меня. Вы мне нужны! Вы мне очень нужны – как воздух. Понимаешь..
Я не шелохнулась. Он поднялся на крыльцо, протянул розы. Кремово-белые, чуть тёплые от машины.
– Я не заслуживаю того, чтобы ты простила сразу, – сказал он тихо. – Но мне нужно, чтобы ты знала: вы с мальчиками – единственное важное, что у меня есть. Спасибо, что поступила именно так и дала время. Всё это время я много думал, в основном о себе, о том какой я человек, муж, отец, сын, что я вообще хочу от жизни сам и почему так легко поддался маминому влиянию. Мне было нужно это время. Но по окончанию я понял, что не могу без вас, просто не могу, ни есть, ни спать, ни дышать нормально. И не хочу этого – теперь я знаю точно. Вы моя семья. Самые любимые люди.
Я взяла розы. Держала их обеими руками и смотрела на него.
– Мне было очень больно, – сказала я. – Ты это понимаешь?
– Понимаю.
– Не то что она говорила. То, что ты не встал рядом с нами.
Он смотрел на меня и не отводил взгляд.
– Знаю. Это было неправильно. Мягко говоря. Мне не хватило смелости остановить её. Раз за разом. А потом, каким-то образом её слова проросли во мне сомненьями. И сам не понял как это случилось. Я слышал её и не прогонял, потому что она мать. Не мог подумать, что она могла так ненавидеть человека, которого я выбрал, которого люблю. И это была ошибка. Моя ошибка.
За дверью послышался голос бабушки, смех Матвея – это у него такой смех, жизнерадостный, из живота, – и тут же отзыв Тимофея: тот отзывался на брата всегда.
Что-то в Диме изменилось при этом звуке. Лицо его дрогнуло.
– Можно мне войти? – спросил он.
– Можно. Но сначала я хочу сказать тебе кое-что.
– Говори. Я слушаю тебя.
– Я тебя прощаю Дим. По-настоящему. Потому что я тебя люблю и потому что ты не виноват в том, какая у тебя мама. Но у меня есть условие, если мы продолжаем быть семьёй.
Дима слушал молча.
– Я не вернусь туда. Не хочу в ту квартиру, не хочу в тот город. Мне нужно другое начало. Нам нужно. Он кивнул медленно – как человек, который уже думал об этом.
– Хорошо, – сказал он. И вдруг улыбнулся. Впервые за всё это время – по-настоящему, не вежливо, а так, как улыбается человек, у которого что-то разжалось внутри. – Я уже подумал об этом. Видишь, наши с тобой мысли совпадают даже на расстоянии. Я хочу переехать сюда. В Туапсе.
– Сюда? – я удивилась по-настоящему.
– У меня когда-то давно были мысли открыть здесь офис – для бизнеса это разумно, юг, туризм, логистика. Я проработал и это, пока думал. Уже нашёл нам дом под аренду с возможностью последующего выкупа, если нам всё понравится. Хороший дом, с садом, кстати близко к морю и от бабушки не очень далеко. Хочешь посмотреть?
Я смотрела на него. Глаза наверное у меня были круглыми и большими от его слов.
– Дима, ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно милая. Дети тут будут расти по-другому. И бабушка рядом. – Он замолчал на секунду. – Я хочу это исправить, Катя. По-настоящему. Не просто словами.
Дверь за мной открылась. Бабушка выглянула с Тимофеем на руках – Тимошка сразу уставился на мужчину с огромным любопытством. Потом Матвей голосом потребовал выйти тоже. Дима выкатил коляску, опустился перед ней на одно колено.
– Привет сынок. Скучал по папе? Я вот безумно соскучился по вам.
Взял Матвея за ладошку пальцами – осторожно, как берут что-то очень ценное и хрупкое. Матвей немедленно потащил его пальцы в рот, чтобы покусать.
Я засмеялась. Не сдержалась. Просто засмеялась – потому что это было так по-матвеевски, так живо и смешно, и потому что напряжение последних недель нашло наконец куда выйти.
Дима посмотрел на меня снизу вверх – и тоже засмеялся. Бабушка стояла в дверях с Тимофеем и ни слова не говорила. Просто смотрела. Я видела, что она довольна – у неё такие глаза бывают, когда она довольна: тихие и тёплые.
Потом мы все вошли в дом. Дима принёс пакеты – оказалось, в машине были ещё пакеты: продукты, детские игрушки, какой-то мягкий жираф невероятного роста, которого Тимошка немедленно опробовал на прочность. Бабушка поставила чайник. Все расположились на кухне. Дима сел за стол – за этот самый стол, за которым я плакала в первый вечер, – и оглядел кухню, посмотрел на окно с видом на двор, на светлые стены.
– Хороший дом, – сказал он негромко.
– Да, – согласилась бабушка. – Хороший.
Мы пили чай, и мальчики ползали в манеже, и жираф лежал посреди них, и за окном шумело море. Я держала свои кремово-белые розы – ставила их в воду, в высокую банку – и думала о том, что несколько недель назад стояла на этом крыльце и смотрела на воду, и не знала ничего. А сейчас знаю. Знаю, что мы справимся. Не потому что всё стало легко. А потому что мы оба выбрали это – каждый своей дорогой, каждый в своё время.
Пока чай пили, Дима рассказывал – не торопясь, по-настоящему. Я слушала и не перебивала. Иногда он останавливался, смотрел в окно или на детей, потом продолжал. Бабушка сидела чуть в стороне и слушала тоже.
Он рассказал, как в первый вечер после нашего отъезда ходил по квартире и не мог понять, что делать. Не с нами – с самим собой. Потому что конверт всё расставил на места – чётко, без возможности трактовать иначе. Девяносто девять и девять десятых. Его дети. Его жена. И его мать, которая называла всё это чужим и нагулянным.
– Я позвонил ей той же ночью, – сказал он. – Зачитал вслух. Номера, имена, заключение. – Она сказала «подделка». – Да. Без паузы. – Он поставил кружку. – Я понял тогда, что это не вопрос доказательств. Для неё это никогда не было вопросом доказательства. Она приняла решение о тебе давно, и никакая бумага его не изменит.
– Почему? – спросила я тихо. Не в смысле «почему она так» – это я уже не узнаю и, пожалуй, не очень хочу знать. Я спрашивала о другом. – Почему ты мне не поверил тогда? Вернее – почему перестал верить мне на эти два месяца?
Дима молчал долго.
– Потому что она мать, – сказал он наконец. – Потому что я с детства привык: она говорит – значит, так и есть. Она всегда была права, когда я был маленьким. Она права по определению – это было... как программа. И когда она говорила мне это, я не проверял логику. Я просто слышал голос, которому доверял с пяти лет, и это было сильнее разума.
– Это не оправдывает, – сказала я снова – не жёстко, просто обозначила.
– Нет. Не оправдывает. Я это знаю.
Мальчики на полу затеяли какую-то возню – Матвей пытался отнять у Тимофея резинового утёнка, которого Тима явно не собирался отдавать. Тима держался с достоинством и без слёз. Матвей требовал громко.
Дима посмотрел на них. Улыбнулся – уголком. – Вот они спорщики, – сказал он. – Особенно Матвей. Тимошка скорее упрямый молча. – Это от меня.
Я не ответила, но это было правдой. Тимофей умел молчать с таким видом, что разговор прекращался сам собой. Точь-в-точь как его отец в спорах, которые Дима не хотел проигрывать, но и заводить не хотел.
Бабушка поднялась, забрала обоих – с ловкостью человека, который поднял уже тысячи малышей, – и унесла в детскую. Мы с Димой остались за столом.
– Расскажи мне про дом, – сказала я.
Он оживился. Достал телефон, открыл фотографии – светлый одноэтажный дом, большой двор с несколькими деревьями, терраса с видом на склон, за которым угадывалось море. Три комнаты. Небольшой, но с характером.
– Хозяева сдают с правом выкупа. Я уже говорил с ними, они готовы. Если нам понравится – можно перейти к покупке через год-два. – Он смотрел на мой взгляд на экране. – Что скажешь?
– Покажи ещё раз кухню. Он пролистал. Просторная кухня, белые стены, окно во двор.
– Мне нравится, – сказала я. – Но я хочу посмотреть вживую.
– Конечно. Я договорился с хозяевами на завтра, если ты захочешь.
Я подняла взгляд. – Ты договорился на завтра ещё до того, как я что-то сказала?
Он смутился – чуть-чуть, по-настоящему.
– Я... надеялся. Очень. Это другое.
Я усмехнулась. Не насмешливо – просто это было так по-димовски: продумывать наперёд, но никогда не давить. Он всегда так делал. Это мне в нём нравилось. Нравилось. Нравится.
– Хорошо Димка, ты в своём репертуаре, – сказала я улыбаясь ему. – Смотрим завтра.
Дима выдохнул. Тихо, но я услышала.
Потом, после того как я покормила малышей, они уснули, а мы ещё долго сидели – я принесла свежий чай, и мы пили уже в сумерках, когда за окном стало розово-серым и море потемнело.
Говорили о разном: о том, как он будет перевозить офис, о том, какие детские сады и школы здесь – мы уже думали наперёд, хотя мальчикам было всего около восьми месяцев, – о том, где лучше гулять с коляской. Бабушка давала советы по городу с видом местного эксперта и несколько раз сказала Диме «спасибо» – просто так, ни к чему конкретному. Он понял.
Когда бабушка ушла спать, мы вышли на крыльцо. Было тепло. Небо над бухтой – глубокое, тёмное, с несколькими крупными звёздами. Море шумело там, внизу, за темнотой.
– Ты скучала? – спросил Дима.
– Да. Конечно скучала.
– Я тоже. Очень.
Мы стояли рядом – не касаясь, просто рядом – и смотрели на воду.
– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал он тихо. – Что я не просто приехал потому что тест и потому что виноват. Я приехал потому что без вас жизнь не имеет смысла. В самом прямом смысле. Я ходил по той квартире и понимал это с каждым днём всё отчётливее.
– Я слышу тебя.
– Это важно для меня. Что ты слышишь.
Я смотрела на море. Звезда над горизонтом – яркая, неподвижная. Такая же, какую я видела из окна машины, когда ехала сюда. Тогда она казалась просто красивой деталью ночи. Сейчас – почему-то важной.
– Я думала о нас эти недели, – сказала я. – Много думала. О том, что я готова работать над нашими отношениями. По-настоящему. Но это должно быть вместе.
– Вместе, – повторил он.
– Нельзя, чтобы кто-то третий был внутри нашей семьи. Даже мать. Это не значит, что ты обязан с ней рвать. Это значит, что я – первая. Мальчики – первые. Всё остальное – потом. Дима слушал не перебивая.
– Я согласен с этим Катя, – сказал он. – Полностью.
– Ты сейчас так говоришь. Но это непросто – на практике.
– Я знаю. Я уже прошёл через то, что бывает, когда не держишь эту границу. Я не хочу повторения. Не хочу и не допущу.
Это было честно. Я знала, что он честен – у него такой голос, когда говорит то, во что верит, и другой – когда говорит то, что нужно говорить. Сейчас был первый. Я повернулась к нему.
– Хорошо Дим, я тебе верю, доверяю, – сказала я. – Тогда начнём заново. Здесь. В Туапсе.
Он смотрел на меня.
– Здесь, – согласился он. – В Туапсе.
Из окна донёсся лёгкий но внезапный смех Матвея – это он иногда смеётся во сне, внезапно и жизнерадостно, как будто ему снится что-то очень смешное. Мы оба оглянулись на окно – и оба усмехнулись.
– Это Матвей, – сказала я.
– Да. Узнаю.
Мы ещё немного постояли на крыльце. Потом вернулись в дом.
На следующий день мы поехали смотреть дом.
Хозяева – пожилая пара – встретили нас у ворот. Муж – невысокий, загорелый, с неизменным выражением человека, который привык к морю и никуда не торопится. Жена – оживлённая, говорливая, сразу начала показывать кухню и рассказывать, что смородина в саду уже цветёт, а яблоня даёт очень сладкие яблоки в сентябре.
Дом был именно таким, как на фотографиях. Может, чуть лучше – потому что фотографии не передают запах старого дерева и сирени у калитки, и не передают этот вид с террасы: склон, деревья, а за ними – полоска моря, синяя и чёткая. Матвей в коляске разглядывал всё с деловым видом. Тимошка спал. Я стояла на террасе и думала: да. Вот здесь.
– Ну как? – спросил Дима, подходя.
– Мне нравится. Я представляю здесь нас и нашу жизнь.
– Да. Мне тоже.
Хозяйка появилась из дома с подносом – чай, печенье, как будто знала заранее.
– Садитесь, – сказала она просто. Мы сели за садовый стол на террасе. Чай был крепким и пах чабрецом. Тимоша проснулся и мальчики требовали внимания поочерёдно, хозяйка с удовольствием нянчилась с Матвеем, пока я кормила Тимофея. Всё было просто и правильно.
После, мы заехали на пляж и просто целый час гуляли. Это было так тепло, душевно и весело, как давно не было. Мне этого очень не хватало.
Когда ехали обратно, Дима смотрел на дорогу и молчал, но молчание было хорошим – насыщенным, не пустым.
– Берём? – спросил он.
– Берём.
Он кивнул. Едва заметно, но я увидела: что-то в нём выровнялось. Как выравнивается человек, который долго шёл накренившись и наконец встал прямо.
Вечером бабушка накрыла стол – по-настоящему, с пирогом, который пекла с утра, и с той самой клубничной наливкой, которую хранила «для важных случаев». Дима огляделся за столом, посмотрел на меня, потом на Тамару Степановну.
– Спасибо, – сказал он ей. – Что приняли.
– Ты мой зять, – ответила она просто. – Куда ж тебя девать. И засмеялась.
Дима засмеялся тоже. После ужина я вышла на крыльцо одна – совсем ненадолго, пока Дима укладывал мальчиков. Стояла и смотрела на темноту над бухтой. За несколько недель до этого я стояла здесь же – с кофе в руках, в чужой тишине, и не знала ничего про то, что будет дальше. Сейчас знала. Не всё, конечно. Впереди переезд, новая жизнь, новые договорённости, которые предстоит строить заново, кирпич за кирпичом.
Отношения с Галиной Фёдоровной останутся холодными, и это не изменится, и я приняла это как данность. Жизнь не всегда даёт тебе всё – иногда она даёт тебе главное, а остальное приходится просто обойти.
Главное – вот оно. В доме, за этой дверью.
Дима появился в проёме.
– Уснули, – сказал он. – Оба сразу, как сговорились.
– Они иногда так делают и это просто подарок от них.
Он встал рядом.
– Я смотрел на них сегодня, – сказал он тихо, – когда укладывал. Думал... как я вообще мог сомневаться. Они так похожи на тебя. И на меня. Это очевидно.
Я ничего не ответила. Просто стояла.
– Прости меня Катюш, – повторил он. В третий раз, наверное, за этот день. – Я знаю, что ты уже сказала, что простила. Но мне нужно сказать это ещё сто раз.
– Я слышу тебя, – сказала я. – Всё нормально.
Море шумело внизу. Звёзды над бухтой были такими яркими – не городскими, настоящими, густыми. Я давно не видела такого неба. Со времён детства, наверное.
– Красиво здесь, – сказал Дима. – И спокойно так.
– Я знаю. Я здесь выросла.
– Теперь здесь вырастут они.
Я кивнула. Это было правильное слово – «вырастут». Не «будут жить» или «останутся». Именно вырастут – медленно, неспешно, с морем под окном и яблоней в саду, и бабушкой в пятнадцати минутах ходьбы. Это была та самая жизнь, которую я хотела дать им.
Дима взял меня за руку – осторожно, как берут что-то, что едва не потеряли. Я не отняла. Мы стояли на крыльце и смотрели на море. Завтра мы начнём переезд – не физический ещё, но в голове. Надо будет переговорить с хозяевами, уточнить детали. Дима свяжется с деловыми партнёрами по офису. Я напишу нескольким подругам, которые давно звали сюда на юг, – скажу: приезжайте в гости, теперь это наш город. Наш город. Вот так просто – в один вечер – это слово стало своим.
Я думала о бабушке, которая растила меня восемнадцать лет после аварии, не жалея ни сил, ни времени, ни терпения. Которая ни разу не сказала «ты мне в тягость», хотя я, наверное, давала поводы задуматься – упрямая, закрытая, привыкшая справляться одна. Она просто была рядом. Теперь мальчики тоже будут расти рядом с ней – это правильно и так радостно мне. Это то, о чём я тайно думала ещё в начале беременности, но тогда казалось невозможным. Жизнь распоряжается иначе, чем мы планируем. Иногда это к лучшему.
Дима сжал мою руку чуть крепче – и отпустил. Зашёл в дом. Я ещё немного постояла одна. Потом тоже вошла. Розы в банке стояли на подоконнике – кремово-белые, шикарные и нежные, чуть пахнущие. В свете настольной лампы они казались совсем живыми. Мои любимые. Он помнил. Я ценю это.
❀ Рассказ: «Сливочные розы» – Глава 2
Конец.
Начало рассказа тут ↓
Подпишитесь на мой канал чтобы читать другие интересные истории
Ваш лайк и комментарий - лучшая награда для меня 💖
Пишу для вас с любовью, ваша Саша Грек